Собиратели осколков - Николай Большаков

Лужа, Ратница, Дусьево…

За поворотом на Войбокало дорога поднялась на насыпь, возвышаясь над Ладожским разливом. Здесь они чуть не угодили под встречный автопоезд: огромный, когда-то в камуфляжных пятнах, а теперь выцветший от старости седельный тягач с прицепом — рефрижератором метров пятнадцать в длину — он пёр прямо посреди дороги, а мерину вдруг приспичило вылезти со своей обочины…

Вовчик таки вывернул его в последний момент, а то и воспоминания не осталось бы, всё ж шестьдесят тонн — не хухры-мухры, когда едет — земля дрожит. Автопоезд просвистел мимо, блеснул голограммой на борту, гуднул два раза презрительно и исчез, растворившись в перспективе.

Вовчик остановил чёртово четвероногое, отдышался и, отодрав от борта телеги дровину потолще, как следует отходил его по бокам. Мерин перенёс экзекуцию молча, но вечером, точнее уже ночью, когда, выехав на сухое, они развели костер и натянули тент, спасаясь от накрапывающего дождя, мерин, вспомнив, наверное, бурную молодость, принялся бить копытами и вообще изображать из себя мустанга в загоне; а когда Вовчик снова пошёл к нему с дубиной, оборвал ремень, которым был привязан к дереву и, отбежав метров на тридцать, стал жрать траву как ни в чем не бывало — тварь подлая. Так и бродил вокруг до утра, пугая птиц по кустам.

Места эти — не доезжая пару километров до Утопших — считались дурными и бандитскими. Спать поэтому Вовчик не стал, просидел всю ночь у огня с пистолетом. А часам к шести Фил объявил, что готов представить очередную версию местной новейшей истории. Правда, с некоторыми оговорками…

«Начать придётся с давних времен, ещё до Войны. Тогда, и это вовсе не секрет, все системы искусственного интеллекта, управляющие энергостанциями более чем районного значения, были объединены в единую сеть. Эта сеть управлялась ВЦСПС — Всероссийской Центральной Системой контроля Перегрузок и управления Снабжением тогдашнего министерства энергетики. Когда на Москву уронили энное количество кобальтовых боеприпасов, система тихо скончалась, и в умах (умишках) всех этих моральных уродов: хаев, саев, прочих паразитов — тех, которые уцелели — наступил полнейший разброд. В большинстве случаев локальные связи — с ближайшим мэром, тактическим мозгом соседней военной части, с местным почтовым сервером наконец, — сохранились, но централизация исчезла, а поскольку каждая станция была завязана на ВЦСПС напрямую, без посредства всяческих буферов-коллекторов-отстойников, доменообразование стало возможно только на расстоянии самого длинного целого кабеля. Правда, порой кабели эти, пересекаясь с линиями других служб и ведомств, тянулись достаточно далеко, проходя сквозь множество «сфер влияния».

А дальше всё оказалось банально — во всяком случае, с Волховом. Некие люди, смекнувшие, что к чему, несколько быстрее других, захватили станцию и как-то очень быстро из введенной ими поначалу просвещённой демократии скатились в диктатуру.

Справка (необходима для понимания дальнейшего): по статистике, перед Войной Волховская ГЭС покрывала потребности района в электроэнергии на 14.5 %, а все остальное выдавалось по распределению, в основном — из Соснового Бора. Только надежная линия связи между Сосновым Бором и Волховом шла через Москву; почтовая — естественно, через Петербург, так что когда рванул тот авианосец (а не линкор — видимо, ошибка) и полгорода засветилось, вся эта техника посыпалась, как горох из мешка. Волхов оказался на голодном пайке, пришлось сокращать энергопотребление и переходить чуть ли не на натуральный обмен. Всё это привело к тому, что можно видеть сейчас, деградация, вырождение, демографический спад и тому подобные фишки…

Лет через двадцать эти ушлые ребята внезапно перемёрли, и сай оказался перед проблемой прямого и личного исполнения функций местной власти. Скорее всего, он сам эту проблему и поставил: перевод крупной суммы какому-нибудь дворецкому или повару, щепотка цианида в суп — не проблема, а инстинкт самосохранения присущ саю не меньше, чем, скажем, тебе; но подробностей, к сожалению, не сохранилось.

Понятно, что новоизбранные народом хуманы-правители, а правильнее сказать — управители, обладали властью на порядок ниже прежних. Текущий же ремонт сай делал сам: сам себя вешал на стенд, используя резервные модули, чинил основные, в общем, справлялся, технология-то стандартная, а подпускать к себе людей ему было как-то и незачем. Но — вполне очевидная вещь — для управления государством одной булевой логики мало, нужно и фантазию какую-нибудь иметь, а это уже чувство, иррациональное и анализу не поддающееся, можно сказать, прерогатива органического мозга. Так что сай гнал по накатанной, полностью следуя за событиями: бунт? — подавить, кризис производства? — повысить налоги, инфляция? — остановить станок, дохнут? — и черт с ними. Нужно войско — льготы военным, шлёп декрет, шлёп другой… Короче, в бултыхании вокруг статус-кво он преуспел. Только сам этот статус-кво, если можно так выразиться, потихоньку тонет.

Так вот он и правит. Тэмпора, значит, себе мутантур потихонечку, а воз и ныне там. Но это всё было психологическое отступление, а теперь перейдем к делу.

Итак, в восемьдесят шестом году (две тысячи восемьдесят шестом, конечно) все заседатели Хрустального зала скоропостижно скончались действительно поголовно, с чадами, домочадцами, слугами, собаками и наследниками. То есть умерли все, получившие или имевшие возможность получить доступ к терминальным портам ручного управления. К этому времени установилась связь с ближайшими посёлками, напечатались деньги, была создана система банкоматов — правители гнали, как могли, чтобы успеть как можно больше, прежде чем изношенные станки прикажут долго жить. И они, конечно же, приказали: один за другим вставали заводы, и производство пришлось остановить.

И вот примерно году на десятом-одиннадцатом правления сая, так сказать, solo, случился давно ожидаемый первый (и вовсе не последний) голодный бунт — один из самых сильных и устрашающих — быть может, потому, что армия сая тогда тоже находилась в плачевном состоянии: голодные оборванные солдаты меняли патроны и стволы на хлеб и мясо, отказывались ходить в караулы, дезертировали толпами, а некоторые просто тихо загибались от истощения. Идеологической основой бунта стала изрядно, казалось, подзабытая уже монархическая идея.

Первое упоминание о Государе Императоре относится к 14 сентября 97 года: жители Бора, что на Сяси, отказ платить казенную подать мотивировали «…возвращением Государя Императора, реставрацией Российской монархии…» и вообще чуть ли не вторым пришествием. И прежде чем поднятый по тревоге отдельный батальон сил безопасности, дислоцированный в Зеленце, километрах в пятнадцати южнее, выбравшись из болот, вошёл в деревню, точно такие же реляции поступили от управителей нескольких деревень за большим Сокольим Мхом. Слухи с востока были ещё более ужасающими: гвардия разоружена и частично перевербована; всё, что восточнее Сяси, аж до самой Камчатки, уже во владении этого самого Государя Императора, столица у него где-то за Уралом, а сам он великан десяти локтей росту и вместо головы у него маленький хай привинчен хромированными болтами с четырнадцатой резьбой… В общем, налицо был скоординированный, подготовленный и хорошо управляемый мятеж. А батальон, шутки ради пожёгший весь Бор после того, как не обнаружилось там ни одного человека, всех этих отборных, натасканных фараонов — просто съели. Перед этим слегка в болоте притопив. Шапками закидали, можно сказать. Однако в отличие от Питерской кампании, на сотню усмирителей мятежники положили почти четыре сотни своих, хотя вооружены обе стороны были примерно одинаково.