Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

— Я линяю. Прошу прощения: я должен покинуть зал суда. — Он поднялся на ноги.

— Этот процесс не является чем‑то глубоко личным или интимным? — спросила Прингл.

— Конечно, нет — ведь он происходит на наружной стороне тела. Тем не менее…

— Тогда вы можете не покидать зал суда, если не хотите.

Стант немного помедлил, потом снова сел. Но в ту же секунду, словно противовес, на ногах оказался Дэйл Райс.

— Ваша честь, это не должно происходить на глазах присяжных.

Линда Зиглер, по‑видимому, не сообразила ещё, что происходит, но автоматически кинулась возражать против того, что говорит оппонент.

— Наоборот, ваша честь, будь подобная демонстрация возможна во время опроса свидетелей обвинения, я бы обязательно её устроила.

— Но опрос свидетелей обвинения завершён, — сказал Дэйл, — и сейчас…

— Хватит, — сказала Прингл. — Вряд ли можно сказать, что мистер Стант намеренно вносит беспорядок в судебное заседание. Он может остаться в зале. Если потребуется, я сама вызову его в качестве свидетеля.

Дэйл кипел от возмущения. На другом краю зала Стант дотянулся задней рукой до передней стороны тела и теперь обеими руками расширял трещину. Старая кожа отслаивалась без труда, хотя и производила звук, сходный со звуком отклеивающегося скотча. Стант энергично зашевелил руками и ногами, и в том месте, где они крепились к туловищу, появилась вторая, а затем третья трещина на его старой коже. Тем временем он почёсывался в тех местах, где новые отпадающие чешуйки открывали участки белой кожи.

Чтобы сбросить всю старую кожу, Станту потребовалось около пятнадцати минут, и все в зале суда смотрели, не отрываясь. Большинство с интересом, хотя один сильно обгоревший на солнце мужчина непроизвольно вздрагивал. Старая кожа сошла четырьмя отдельными лоскутами. Стант свернул её и засунул лежащую под его сиденьем холщовую сумку.

Теперь его кожа из жёлтой стала белой; она поблёскивала под ярким светом флуоресцентных ламп.

Судья Прингл выглядела довольной.

— Очень интересно, — сказала она. — Ну, вернёмся к сегодняшним показаниям. Мистер Райс, можете вызвать свидетеля.

*29*

Дэйл толкнул дверь кабинета, вошёл и придержал её для Фрэнка, который тоже вошёл и уселся на своё обычное место. Дэйл глянул на часы — без двадцати шесть вечера — и достал из бара на дальнем краю кабинета бутылку бренди. Он повернул её так, чтобы Фрэнку была видна этикетка. Фрэнк кивнул, и Дэйл налил два коньячных бокала. Он вернулся к своему столу, протянул один из них Фрэнку, и затем уселся в своё кожаное кресло с высокой спинкой.

Секретарша Дэйла оставила для на столе аккуратную стопку жёлтых листков с принятыми по телефону сообщениями. Отхлебнув бренди, Дэйл взял стопку и быстро её просмотрел. Его брокер. Из офиса Ларри Кинга. Кто‑то из NAACP[234] с просьбой прочитать лекцию. А это что?

— Фрэнк, простите, надо перезвонить. Это от Карлы Эрнандес.

Губы Фрэнка уже сложились в вопрос «от кого?», но он оборвал себя, вспомнив имя.

Дэйл набрал на своём телефоне семь цифр.

— Алло, — сказал он. — Я Дэйл Райс, ищу доктора Эрнандес. Нет, я подожду… спасибо. — Он прикрыл трубку рукой. — Говорит по другому телефону, — сказал он Фрэнку, потом, в трубку: — Алло? Доктор Эрнандес? Это Дэйл Райс, вы просили перезвонить. Простите, что так поздно — весь день был в суде. Нет, нет, это нормально. Что? Нет, я думаю, будет правильно рассказать всё мне. Что‑что? Их три? Вы уверены? — Дэйл тяжело налегал на столешницу, явно заинтригованный.

— Они не могут оказаться где‑нибудь ещё? Вы сделали снимки? Нет, полагаю, что нет. Их не видно на рентгенограммах? Но вы уверены, что это именно они? Хорошо. Нет, вы правильно сделали, что мне позвонили. Спасибо большое. Я дам вам знать. Спасибо. До свидания. — Он положил трубку.

— Что там? — спросил Фрэнк.

— Не уверен. Возможно, прорыв, которого мы искали.

Дэйл уже использовал преподобного Орена Брисби в качестве свидетеля‑эксперта в других делах — никто не завладеет вниманием присяжных так, как баптистский проповедник. Брисби был, конечно, несколько странным выбором, учитывая его шумные заявления о применимости к Хаску смертной казни. Впрочем, он их делал не по причине убеждённости в виновности Хаска.

— Преподобный Брисби, — говорил Дэйл, — с места преступления пропал один из глаз доктора Колхауна. Расскажите, пожалуйста, суду, чем, на ваш взгляд, замечателен человеческий глаз?

Брисби широко улыбнулся, словно радуясь любимой теме.

— О, брат мой, человеческий глаз! Свидетельство гения Господнего! Доказательство божьего творения! Из всех чудес вселенной никакое другое не свидетельствует так ясно о ложности теории эволюции.

— Почему же, преподобный?

— Как же, брат Дэйл, да потому, что ничто столь сложное, как человеческий глаз, не может быть результатом случайной эволюции. Эволюционисты хотят нас заставить поверить, что жизнь совершенствуется крошечными шагами, постепенно накапливая изменения, вместо того, чтобы быть сотворённой Господом сразу во всём своём великолепии. Но глаз — это отличный контрпример. Он не мог развиваться шаг за шагом.

Кто‑то в зале хихикнул, видимо, представив себе шеренгу шагающих глаз. Брисби не обратил внимания.

— Эволюционисты, — продолжал он; его голос заполнил зал суда так же, как до того множество церквей, — говорят, что сложные структуры, такие, как перья, развивались постепенно: сначала это была изолирующая чешуя, потом чешуйки удлинились, образовав бахрому, в которую, когда животное бежало, попадались мелкие насекомые, и лишь потом, случайно, протоптица обнаружила, что, гляди‑ка, с помощью этого можно и летать. Я не верю в это ни единой секунды, но нас пичкают этой ерундой. Однако сомнения отпадают сами собой, когда мы задумываемся над божественным шедевром — человеческим глазом! Какая польза от половины глаза? Какая польза от четверти глаза? Глаз — это либо глаз, либо не глаз; он не может совершенствоваться шаг за шагом.

Брисби обвёл зал суда торжествующим взглядом. Они все были его паствой.

— Задумайтесь о самой лучшей фотокамере, какую возможно сегодня купить. Даже она и близко не так эффективна, как наш глаз. Наш глаз автоматически приспосабливается к разным уровням освещённости — мы можем видеть и при свете молодой луны, и на самом ярком солнце. Наши глаза с лёгкостью приспосабливаются к дневному свету, искусственному освещению, к свету ламп накаливания, флуоресцентных ламп, тогда как фотографу приходится менять фильтры и плёнку, чтобы снимать в этих условиях. И наши глаза способны воспринимать перспективу куда как лучше, чем любая пара камер, даже управляемых компьютером. Баскетболист легко определяет точное расстояние до кольца, укладывая в него мяч за мячом. Да, я могу понять желание тосока взять себе человеческий глаз в качестве сувенира…