Золотое руно (сборник) - Сойер Роберт

Дон почувствовал, как у него заколотился пульс.

— Нет, пожалуйста — не забирайте его. Я…

Голос Мак‑Гэвина был по‑прежнему сердит.

— Что?

Дон слегка пожал плечами, хотя Мак‑Гэвин никак не мог этого увидеть.

— Он член семьи.

Долгая пауза, потом ясно различимый вздох.

— Хорошо, — сказал Мак‑Гэвин. — Если это поможет нам помириться, то можете оставить его у себя.

Молчание.

— Мы помирились, Дон?

Дон по‑прежнему был зол. Если бы ему было по‑настоящему двадцать шесть, он продолжил бы препираться.

Но ему не двадцать шесть; он знает, когда нужно отступить.

— Да.

— Очень хорошо. — В голос Мак‑Гэвина начало возвращаться прежнее тепло. — Потому что мы серьёзно продвинулись с искусственной маткой, хотя видит Бог, это было тяжко. Каждую деталь нужно изготовлять с нуля, и там применяются технологии, о которых мои инженеры и понятия не имели…

Дон оглядел свою гостиную. Каминная полка была теперь усыпана десятками траурных открыток, аккуратно распечатанных и сложенных Гунтером. Дон сокрушался о смерти бумажной почты, но полагал, что пересылка данных, по которым получатель восстанавливает исходный физический объект, очень подходила моменту.

Одна из открыток была прислонена к награде, которую Сара получила от МАС.

Другая лежала так, что закрывала Дона на их с Сарой свадебной фотографии. Он подошёл к камину, сдвинул открытку и посмотрел на Сару и на себя, какими они были тогда, в первой своей молодости.

Также были цветы — настоящие и искусственные. Целая ваза роз стояла на маленьком столике между диваном и «Сибаритом»; проекция букета красных гвоздик парила над кофейным столиком. Он вспомнил, как нравилось Саре в молодости сажать цветы, как она продолжала возиться с ними и перевалив за семьдесят, и как она однажды назвала радиотелескоп Very Large Array цветником Господа.

Разглядывая траурные открытки, Дон уловил краем глаза какое‑то движение. Он обернулся и увидел круглое голубоватое лицо Гунтера.

— Я очень скорблю по поводу смерти вашей супруги, — сказал робот, и его рот‑смайлик опустил края; при других обстоятельствах получившаяся рожица была бы смешной, но сейчас казалась трогательно искренней.

Дон посмотрел на машину.

— Я тоже, — тихо сказал он.

— Я надеюсь, это не покажется вам бесцеремонным, — сказал робот, — но я прочёл то, что написано в этих открытках. — Он указал кивком головы на каминную полку. — Похоже, что она была замечательной женщиной.

— Это да, — сказал Дон. Он не стал их перечислять вслух, но вереница категорий пронеслась у него в голове: жена, мать, друг, учитель, учёный, а до этого — дочь и сестра. Так много ролей, и она все их исполнила хорошо.

— Если позволите спросить — что люди обычно говорят на похоронах?

— Я потом покажу тебе плёнку.

«Плёнку». Слово это отдалось эхом в голове Дона. Никто уже не записывает видео на плёнку. Он упомянул технологию, которая уже практически изгладилась из памяти живущих.

— Спасибо, — сказал Гунтер. — Как бы мне хотелось, чтобы я её знал.

Некоторое время Дон смотрел в стеклянные немигающие глаза.

— Я собираюсь на кладбище завтра, — сказал он. — Хочешь… хочешь пойти со мной?

МоЗо кивнул.

— Да. Мне бы очень этого хотелось.

Северная граница Йоркского кладбища была обозначена задними заборами домов по Парк‑Хоум‑авеню, а Парк‑Хоум была всего лишь на квартал южнее Бетти‑Энн‑драйв, так что Дон и Гунтер отправились туда пешком. Интересно, думал Дон, смотрит ли на них сейчас кто‑нибудь из соседей, фокусирует ли на них свои камеры наблюдения: робот и омоложенный, два чуда современной науки, идут бок о бок по улице.

Через несколько минут одни оказались у ворот кладбища. Когда они с Сарой покупали дом, близость к кладбищу уменьшала его цену. Теперь же это считалось плюсом — зелёные пространства любого типа становились редкостью. И, к счастью, место на кладбище они приобрели давным‑давно; сейчас они ни за что не смогли бы позволить себе роскошь погребения в земле.

Дону и Гунтеру пришлось прошагать по дорожкам кладбища несколько сотен метров, прежде чем они добрались до места, где была похоронена Сара. Гунтер оглядывался вокруг, и Дон готов был поклясться, что глаза его были широко раскрыты. Робот помнил только заводское тестирование, после чистки памяти он не выходил из дома и поэтому никогда не видел столько деревьев и таких обширных стриженых газонов.

Наконец, они пришли. Яма была заполнена землёй, могилу покрывал свежий дёрн, очерченный по краям земляным шрамом.

Дон поглядел на робота, который, в свою очередь, уставился на могильную плиту.

— Надпись не по центру, — сказал Гунтер. Дон повернулся к ней. Имя Сары и годы жизни располагались на правой половине продолговатой гранитной плиты.

— Меня тоже похоронят здесь, — объяснил Дон. — И моё имя вырежут на другой стороне.

На стороне Сары было написано:

САРА ДОННА ЭНРАЙТ ГАЛИФАКС

ЛЮБИМАЯ ЖЕНА И МАТЬ

29 МАЯ 1960 — 20 НОЯБРЯ 2048

ОНА ГОВОРИЛА СО ЗВЁЗДАМИ

Дон уставился в черноту, на которой когда‑нибудь появится и его имя.

Год смерти будет, наверное, начинаться с двойки и единицы: тысяча девятьсот какой‑то — две тысячи сто какой‑то. Его дорогая несчастная Сара, по‑видимому, пролежит здесь в одиночестве добрую часть столетия.

Он почувствовал стеснение в груди. Он не слишком много плакал на похоронах. Соболезнования множества людей, толкотня — он всё это пережил в состоянии, близком к шоковому, направляемый, как он полагал, Эмили.

Но сейчас не было толкотни. Сейчас он был один, если не считать Гунтера, и он был опустошён, эмоционально и физически.

Он снова взглянул на надгробие; буквы расплывались перед глазами.

Любимая жена.

Любимая мать.

Слёзы потекли всерьёз, устремились по его слишком гладким щекам и, после отчаянных попыток удержаться на ногах через полминуты Дон повис на Гунтере. Было то запрограммированным поведением, или он видел что‑то такое по телевизору, или оно просто спонтанно возникло — это было не так важно, но Дон ощутил, как поддерживающая его рука Гунтера мягко, легко, успокаивающе похлопывает его по спине.

Глава 43

Дон помнил, как удивлялся, почему время движется для него с разной скоростью сейчас, когда он снова стал молодым. Казалось бы, годы должны ползти едва заметно, как это было в его настоящей молодости, когда год, казалось, никогда не кончится.