Идеaльный мир - Дим Край

Я здесь навсегда. Это мой выбор. Паут меня предупреждал, что выйдя с ним за дверь, я не смогу вернуться назад. Это билет в один конец. Теперь будущее — мой мир.

Даже как-то обидно. Не увидеть мне больше родных и близких. Мама и отец остались в далёком прошлом. Димон, Серёга и Антон… теперь я их никогда не увижу. Марию — тем более… Мою квартиру продадут, а по мне будут горько плакать, как по пропавшему без вести. Вот же история — зашёл в дверь и исчез навсегда. Хотя это всё предположения. Тот мир не доступен больше мне. И как там события будут развиваться — неизвестно. Может они никак не будут развиваться, замер, застыл мир в тот самый момент, когда мы с Паутом зашли за дверь. Замерли стаи перелётных птиц, возвращавшихся с тёплых югов, закаменели голуби на карнизах домов; застыли в воздушном пространстве маленькие капельки дождя; застыл Димон в своей квартире, набирая домашний телефон моих родителей и поднося трубку к уху… Все застыли в ожидании, когда я вернусь назад. Ведь что здесь пройдёт за сотни лет — там может пройти за быструю, неощутимую секунду. Таков своеобразный закон соединений миров… Но я никогда не вернусь. А значит мир никогда не оживёт…

Вообще, представить себе такое невозможно. Ведь мир не может просто застыть навечно. Ведь должен он жить своей жизнью, независимой от других миров! Должен же быть выход.

Не решатся ли через десятки лет, да пусть даже через сотню лет повторить научный эксперимент? Ведь опыт же удачный! Найдутся смельчаки, которые попробуют по теории Томарса соединить разные миры, разных времён… Разве такое невозможно?! — Возможно! Более чем возможно. Технология не исчезла навсегда. Она просто была отсрочена. Но как тогда контролировать технологию, если это, например, будут дилетанты-любители. Проникнут они в будущее, узнают страшную судьбу человечества и будут горланить окружающим, как ясновидящие грозно извещая при этом: 'Трепещите люди, грядёт апокалипсис!' Правда, им вряд ли будут верить. Да и вслушиваться не станут. Мало ли безумцев бродит по свету. А вот если на государственном уровне это случиться… Вот тогда второй Кутлан. Мировая война за господство над всеми. Тирания. Анархия. Хаос. Всё что душе угодно может произойти. Это технология-оружие, пожалуй, страшнее самой смерти.

Мысли, мысли, мысли… Донимают бесконечно.

Всё. Я сдаюсь! Хватит думать. Хватит себя нравственно изматывать! Мысли прочь!..

Паут и Альберто не унимались. В помещении становилось шумно. От этого почему-то казалось жарче. Или это внутри силового экрана, где я заперт, практически замурован, воздух постепенно прогревается от собсвенного дыхания? Так и до удушья недалеко. Однако я вспоминаю, что силовой экран действует по правилам прочностного поля — то есть он сквозь себя не пропускает лишь твердую материю, а газ, коим является воздух, он пропускает бесзпрепятсвенно. Значит это лишь нервы. Переживания. Треволнения…

Я начал вспоминать родные места, которые давно не видел. Особенно чётко представилась деревушка Воскресенское, затерянное в лесах Ленинградской области, речка Сясь, её высокие береговые уступы, болотистые берега, летние выкошенные поля, лиственные леса нежно укутывающие поселения пушистой зеленью. Душистая трава щекочет ноги. Мягкий ветер волнует кроны деревьев. Сквозь листву прорубается жаркое солнце, ослепляя яркими прыгающими лучами света. Мне давно не приходилось быть в такой дикой ижорской природе, посещать родной отцовский дом, скромненько расположившийся на берегу тихой речки, где жили мои предки — дедушка, да бабка. А когда мне в последний раз доводилось здесь бывать? Да пожалуй, не меньше пяти лет назад.

Прекрасно помню детство проведённое с отцом в бабушкиной избе. Дедушка погиб ещё на фронте, в 44-ом, где-то под Нарвой. Потом у отца появился отчим, который воспитывал пасынка. Отчим слёг от нелёгкой болезни. Мне не удалось его застать — тогда мне было не больше 2 годиков. Отец постоянно, на лето, на долгие праздничные выходные ездил за 150 километров от Питера, к родному дому, в Воскресенское. Возил с собой маму и меня, прыткого несмышлёныша. Мне безумно нравилось гонять по узким пыльным улочкам с местной ребятней, сбивая сандалии. Даже драться приходилось. В порыве гнёва и грядущего рёва, я кричал на всё Воскресенское, звал отца на помощь.

Помню, как в 7 лет, перед поступлением в школу, отец меня в очередной раз привёз на всё лето к бабушке Дусе на попечение. Родители незаметно смотались, пока я где-то носился по огороду в поисках малины. Ух, как ревел от обиды — коты все по углам разбежались, да мыши притаились в подвале. Баба Дуся не могла меня весь вечер упокоить, я смазливо утирал слёзы и сидел на печи, не желая до конца жизни оттуда слазить… или до момента когда вернутся родители. Однако бабушка нашла оригинальное решение — она испекла ароматные пирожки и я был вынужден капитулировать, спуститься с печи и, не теряя достоинства, двинуться на кухню. Пока дядя Витя не появился, успел слопать сколько смог. Потом мне похорошело и обида растворилась.

В первые солнечные дни того лета я обгорел на солнце. Кожа досадливо ныла. Бабушка обмазала сметаной. Стало полегче. Потом бегал на речку купаться. Там чуть не утонул — ногу свело и русло реки начало стремительно затягивать. Благо не один купался — с пацанами, которые учуяв неладное, помогли мне выбраться из воды. После этого в воду я долго не решался ступить ногой. Бабушке не стал рассказывать, посчитал нелепым свершившимся фактом. Друзья попались хорошие, проверенные, меня не выдавали. Мы с ними бегали по деревням, изучая все тропки, рытвины, овраги и котлованы; распугивали вороньё на телеграфных столбах; гонялись за дикими белками в лесах. По глупости своей заходили глубоко в чащобу. И даже один раз затерялись. Долго блуждали: аукали, плакали, ревели. На наш плач вышел грибник с лукошком и, бесконечно ругая за расторопность, вывел в свою деревню где и угостил невероятно вкусной жарёхой.

Перед моим взором престали, как наяву, скошенные луга, золотистые стога, запах сена и деревья вокруг. А сам я стою на опушке леса, в небольшом покосном углублении. Левей меня — непролазный бурелом, правей — заросли крапивы. Рядом громко журча несётся ручей; лениво квакают лягушки. Помню это место прекрасно. Здесь был наш 'затаённый' уголок, какой был у каждой советской ребятни. Здесь собирались построить шалаш, но ничего хорошего из затеи не получилось. Просто сюда убегали из деревни, в тишь да глушь, от обиды, от настырных окриков родителей. Почти лоно природы. Идилия. Лесное забвение. Здесь сидели на замшелом высоком пне, свесив ноги, и смотрели как мужики траву косят.