"Вексель Судьбы" (книга первая) - Юрий Шушкевич

Вернувшись из "Ленинки", Алексей рассказал, что его сначала не хотели записывать в читальный зал, требуя показать студенческий билет или диплом, однако затем всё же пустили. Он без особого труда разыскал через каталог нужные ему французские журналы 1890 года и был одновременно взволнован и удивлён, увидев на месте последней отметки в карточке собственную роспись фиолетовыми чернилами с датой "18/VII-41". Решив воспользоваться благами прогресса, он сделал фотокопии с нужных для работы страниц и сообщил Маше, что теперь спокойно сможет завершать написание своей статьи о предпосылках русско-французского альянса в дачной тишине.

И действительно -- помимо нежелания тратить часы и жечь бензин в столичных пробках, сама поменявшаяся погода теперь располагала к неспешной загородной работе. После череды солнечных дней пришли дожди -- временами обильные, но не затяжные, с частыми проблесками солнца, от которых особенно ярко блестела молодая листва. Чтобы не мешать Алексею, Мария уходила в сад, где в ветхой деревянной беседке, уединившись в плетённом кресле-качалке, читала всё подряд -- от свежих модных детективов до раздобытых Алексеем старых книжек с переводами стихов Валери и "Эглантиной" Жана Жироду. А ближе к вечеру, чтобы немного развеяться, они катались по ближайшим окрестностям, иногда наведываясь на лодочную пристань на Москва-реке или заезжая в Жуковский, где имелся приличный продуктовый магазин.

В один из таких вечеров, незаметно войдя к Алексею в кабинет, Мария застала его склонившимся над листом бумаги, исписанным крошечными квадратными абзацами. Экран ноутбука, на котором Алексей вводил текст, был погашен.

-- Как твоя статья? Скоро Россия узнает историческую правду? -- с весёлостью поинтересовалась она.

Было заметно, что Алексей немного смутился и сразу же попытался накрыть исписанную рукопись другим листом. Однако решив этого не делать, признался, что с незапамятных времён взял за правило наиболее яркие впечатления записывать в стихотворный дневник. Он протянул листок Марии, и она прочла:

Чтобы душой воскреснуть вновь,

Простить обман, забыть мытарства

Хочу, чтобы была любовь

Без спешки, жара и коварства.

Чтоб стала мокрая сирень

Преградой для сомнений колких,

И скука длинных дачных дней --

Залогом поцелуев долгих.

И после щедрости дождя,

Нам подарившего беспечность,

Чтоб месяц, к звёздам восходя,

Не вспоминал, что знает вечность...

Перечитав несколько раз, Мария вернула Алексею листок и вздохнула.

-- Здорово! Ничего не спрашиваю -- про кого и про что. Только скажи -- что имеет в виду месяц, когда говорит, что "знает вечность"? Намекает, что мы с тобой -- пока вне вечности?

Алексей громко рассмеялся.

-- Месяц, как известно, является метафорой и субъектом всемирного коварства. Я же, как ты помнишь, просил о любви без коварства, поэтому в силу закона жанра коварство обязательно должно проявиться в конце. Но ты, Маша, к этому безобразию останешься непричастной, ибо сотворит его бледный месяц.

-- И когда же, по-твоему, это случится?

-- Во-первых, уже завтра утром он положит предел ещё одной роскошной и волшебной ночи, приведя в действие дурацкий будильник в нашей спальне, который с недавних пор ты зачем-то стала заводить. Ну а во-вторых -- когда-нибудь закончится и этот дачный рай, высохнет и перестанет блестеть после дождя мокрый деревянный пол на веранде, прекратится цветение в саду, наступит жара, мы отсюда съедем, жизнь закрутит нас, и эта новая, неведомая пока что суета сделается для нас подлинной вечностью. Ну а далее -- хоть и не стоит сегодня говорить о грустном -- предстоит, наверное, вечность и другого рода. Так что всё, об избежании чего рискнул было помечтать твой лирический герой, -- рано или поздно состоится. И суета, и жара, и коварство.

-- Понятно. Но прежде этого мне ещё понятно, что тебя что-то сильно расстраивает!

-- Да, не стану скрывать. Затея с моей статьёй с треском провалилась.

-- Не может быть! Что же произошло?

-- Я завершил статью и переслал её посредством компьютерной почты в несколько журналов. Провал полный.

-- Почему ты так решил? Неужели успели прийти разгромные рецензии?

-- Ничего не пришло, мне пришлось звонить самому.

-- Ну и что они ответили?

-- В одном журнале тему назвали "пронафталиненной". В другой редакции мне предложили убрать всё, что связано с коррупцией в эпоху президентства Греви -- якобы могут возникнуть ненужные аналогии. В третьем месте предложили разместить статью в интернете. Я зашёл на страницу их журнала и посмотрел число читателей -- многие статьи не открывались ни разу за несколько лет. А работать в пустоту я не могу.

Мария обняла Алексея со спины и поцеловала в макушку.

-- Какой же ты глупый у меня! Живёшь старыми представлениями! Сейчас везде так. Кстати, у твоего любимого Валери я только что вычитала, что "история -- это наука о том, чего уже нет и не будет". Так что -- прими на вооружение.

-- Валери ни при чём... Я понял другое -- пришло совершенно иное время. В своей предыдущей, если так можно выразиться, жизни я действовал с чувством значимости каждого шага и жил с пониманием, я бы сказал, исключительности. Исключительности не в том смысле, что мой отец работал у самого Молотова и у нас была квартира на Патриарших, а исключительности в смысле величия времени, в котором мы все находились и ход которого напрямую зависел от наших помыслов и действий. Я уверен, что подобное же чувство имелось у абсолютного большинства людей из моего поколения, включая тех, кто был вынужден жить в коммуналках и бараках. Теперь же я отлично вижу, что ничего этого более нет. Нужно просто жить и не мешать жить другим. Поэтому, Машенька, с историей, равно как с наукой вообще, мне придётся завязать... Зато вот Петрович звонил -- говорит, что нужна помощь. Может стоит к нему съездить?

-- Зачем к нему? Ты москвич и интеллектуал, неужели они без тебя помидоры не вырастят?

-- Я тоже страшно не хочу заниматься какими бы то ни было земледелиями и ремёслами. Но бездельничать -- ещё хуже... А вот скажи-ка: как у тебя с приглашениями, гастролями? Давай я попробую заделаться твоим импресарио!

-- У меня тоже неважные вести, Лёш. Не будет никаких гастролей.

-- Но почему же? Как такое может быть? Тебя же приглашали на пробы в Ла Скала и Оперу Гарнье! А тот тип, что сравнил тебя с Мадо Робен, -- я все сто уверен, что он не шутил. Надо напомнить о себе! Если тебе неудобно -- давай этим займусь я!

-- Уже напоминала. Все приглашения на ходу и визитки -- это политес. А тот тип действительно получил государственные деньги на несколько крупных оперных постановок, однако ты же понимаешь -- он теперь за это всем обязан! И не он теперь решает, кто там будет петь.