Тени у порога - Дмитрий Поляшенко

И в это мгновение все тысячи книг на этаже, окружавшие его последние два с половиной месяца, замолчали. Отступили в глубокие темные ниши.

Тишина. Обычная тишина пустых комнат.

Значит, было два романа, два автора.

Он все-таки нашел жемчужину своего томления. Эту занозу, мешавшую просто жить. Тайну, игравшую с ним в прятки год на Земле, три дня на Камее, и два с лишним месяца здесь на станции, пока блуждал среди вымысла как в лесу. Вымысел шептал, напевал, звал, убегал, манил за собой, чтобы вскоре оказаться за спиной. Как в лесу. Камея. Что означает это слово? Украшение, вырезанное из многослойного многоцветного камня. От мастерства резчика зависит, увидишь ты скрытые цветные слои или нет.

Лядов перебегал взглядом по корешкам и ждал подвоха.

Книжные полки угрюмо высились над ним. Просто старые книги. Никаких больше поисков и озарений. Лядов ощутил неимоверную усталость. Никаких больше снов. Он действительно был уверен, что больше никогда не увидит надвигающееся из тьмы нечто. Это радовало.

Теперь найденная книга камнем оттягивала руку. Наверное, так весит время. Или тяжелым довеском стала та выброшенная книга.

Хватит, никаких больше книг. Никаких анахронизмов. Только настоящее — сиюминутное, ясное и простое. Отдаться течению жизни, быть собой. Забросить все, только наслаждаться, просто жить, плыть по течению. Улечу. Найду моноцивилизацию, где рады гостям, какой-нибудь рукотворный рай на краю Вселенной, и улечу. Или сделаю свой мономир...

Нет, не получается. Вокруг что-то начинает происходить. Чудовищная Камея, стремительно пополняется Аномальный архив — в его странностях и чудесах уже нащупали систему, зашевелился СКАД. И вообще, я два месяца не смотрел новостей. Что там снаружи творится? Лядов поднял голову, но канал новостей не вызвал.

Он вдруг испытал к Камее странное чувство, что-то вроде личного понимания. Усмехнулся.

Когда-то отражение стрелы времени разбилось во множестве зеркал, ранящими чуткие души кусочками разлетелось по эпохам. Огромная сверкающе-режущая груда рухнула в XX век. Неподготовленное к этому человечество сбросило напряжение в сферу художественного вымысла. И сейчас в его руках самый большой осколок, заставивший сотни лет назад неизвестного ему человека вслушиваться — над листом бумаги или перед монитором — в себя. А на самом деле тот человек слушал Время. Степень приближенности к реальности неизвестна, но скорее всего она высока. Кто-то просто обязан был предвидеть, придумать, случайно угадать, в конце концов.

По неопытности Лядов уничтожил, даже не дочитав, книгу «фиолетового пламени». Испугался сам не зная чего. Теперь же, как новоявленный специалист по древней фантастике, он мог утверждать: там был описан только один эпизод грядущего, но важнейший. А то, что он держит сейчас в руках, при всей масштабности как раз лишено важнейшей, может быть, центральной части. Но откуда же ему было знать? Только вместе две эти книги законченно описывали будущее, бросившее тень на прошлое Еленского и современность Лядова.

Лядов понял, что не справился с заданием, не устоял под водопадом будущего. А кто бы устоял? Океан не унести в горсти. Цепь состоит из закольцованных на себя звеньев. Иначе — рассыпается. Похоже, Роман прав. Или нет? Теперь все равно. Ему, Лядову, эта работа оказалась не по плечу. Почему выбрали его? Ведь в XX вике его заинтересовал не фантаст, а поэт. Просто человек, романтик-одиночка. Еленский, кстати, тоже фантастику не читал, хотя жил рядом, ходил по тем же улицам, что и фантасты-современники. Звезды и ракеты в его дневнике всего лишь аллегория.

Лядов почувствовал, как сами собой подламываются колени. Книга выпала из руки. Он опустился на пол и застыл в неудобной позе, поджав под себя ноги, не в силах шевельнуться. Беззащитный томик в три с лишним сотни страниц лежал перед ним. Лядов смотрел на него и не испытывал ничего. Мы песчинки в реке Времени. Навстречу несется прилив со стороны океана, в котором поднялась буря. Встречный ветер уже швыряет в лицо соленые брызги.

Лядов понял, что оттягивает решающий момент. Несколько секунд он смотрел перед собой. Он окончательно вспомнил роман «в рамочке». Первые главы с беспощадной яркостью пролистывались перед ним. Многослойный псевдодетективный сюжет с рваным темпом и с постоянными отступлениями, рассчитанный на разных читателей. Сложная, прекрасно сбалансированная композиция, открытый финал. Проблема, поставленная в романе, принципиально не имела простого решения. Увлекшись, Лядов даже некоторое время перебирал варианты оборванного финала, и варианты более раннего решения проблемы, позволявшие избежать безвыходного финала. Неожиданно в поток сцен сам собой, и очень естественно, юркнул «фиолетовый» эпизод, тот исчезнувший кусок, первые главы, которые Лядов успел прочитать. Обрывок чужой книги растворился, показал все происходящее под неожиданным углом, сделал парадоксальную развилку в сюжете и даже, кажется, нашел решение, но тут же сам свернул в сторону, поставил еще более сложную проблему, настойчиво позвал за собой... и оборвался — уже по вине самого Лядова, два месяца назад выбросившего жутковатую книжку в деструктор. Мучительная недоговоренность недочитанной книги усугубляла и так ни во что не укладывающиеся, неудобные, отвратительные воспоминания о «фиолетовых» страницах, о намеках автора, разбросанных в прологе.

Взглянем без эмоций. Лядов убеждал себя, что хочет спокойно разобраться. От «фиолетовой» книги в памяти осталась завязка — затянутая, перенасыщенная беспредметной, на первый взгляд, игрой ума, непонятными уже — или еще — аллюзиями. Возможно, все они объяснялись в дальнейшем. Лядову было непонятно, какую из ниточек выберет автор для основного сюжета. Ни одна ему не нравилась, хотя он не мог сказать почему. Не хотелось думать на эту тему. Он не хотел увидеть Музей изящных искусств глазами жабы. Вот именно! Чудовище из глубин мрака подглядывает в солнечную щель за резвящимися на лужайке детьми, записывает свои чудовищные глубокомысленные суждения о судьбах этого мира, и вдруг ветер вырывает написанное из лап и швыряет сквозь щель. На лужайку с шелковистой травой падает книга в переплете из черной давленой кожи, от которой поднимается едкий пар. Дети' в ужасе разбегаются, кто-то наоборот не замечает чужеродного предмета, и продолжает играть, кто-то принимает его за разрушенную временем каменную плиту. Но один мальчик подходит — он умеет не только играть, но еще читать и писать. Он начинает читать и прочитывает находку до конца. Книга огромна, переплет обжигает пальцы, ее не утащить. День и ночь сидя на поляне, он старательно записывает прочитанное, и уже в привычном виде, с белой приятной на ощупь обложкой книга попадает в мир второй раз, расходясь по свету в тысячах копий.