Тени у порога - Дмитрий Поляшенко

Сюда, сюда.

Лядов медленно перешагнул порог, окинул взглядом полки. Сюжеты, темы, герои свистящими разноцветными мазками, бурей тропических лепестков сорвались с мест и рванулись ему в лицо — он зажмурился, — зашелестели рядом, пронеслись сквозь. Он всех их помнил и любил.

Взгляд заметался по полкам. Обычно туманные коконы, мыслеобразы книг были в этот раз пронзительно яркими. Почти как лучи света, которые он увидел, впервые появившись на этом этаже. Но сейчас сказывалось знание прочитанных им лично произведений, никакой мистики. Замирая и прислушиваясь, делая шаг, и вновь останавливаясь, он двигался среди полок, порывисто касаясь книжных корешков, словно дыры в борту корабля затыкал. На некоторых пальцы задерживались, ощущая токи и биение жизни, других касались вскользь. На короткие мгновения Лядов оказывался внутри красочно, с размахом снятого фильма. С сумасшедшей скоростью чередовались настолько несхожие миры, что, казалось, сочинены они были представителями разных цивилизаций. Обыватели века-перекрестка жили рядом с таким фонтаном, с огромным сверкающим гейзером — и не замечали его. Лядов покачал головой — так начинается тупик. Отсутствие препятствий рождает иллюзию правильно выбранного пути. Но мир обязательно изменится, и тогда высокие стены русла помешают свернуть, став стеной на пути.

Он даже запнулся, удивившись такой простой мысли.

Это оно.

Круг поиска сузился.

Близко, близко... Ну конечно, теперь понятно — эти годы, последняя треть века, кульминация жанра. Новизна и мощь били ключом. В те же годы в других областях горными вершинами вздымались пики влияния глобального реверсивного феномена. Наброски Единой теории. Ядерная энергия. Выход в космос. Задел по созданию искусственного разума. Подступы к управляемому геному. Опыты с латентной энергией и временем. Первый лепет новой физики. И все это за сто лет? От сохи до орбитальной станции? Настоящая заря фантастики. Отблеск Золотого века.

Лядов обошел узкое помещение, дальний конец которого расширялся и светлым куполом уносился вверх. Кажется, раньше здесь был стенд по подготовке разведывательных зондов старой конструкции — массивных, вертикально стоящих.

Он не видел, как в дверь заглянули Вадковский и Трайнис. Гинтас округлил глаза, застав Лядова за каким-то шаманским танцем, но Роман прижал палец к губам, сгреб Трайниса в охапку и поволок к лифтовой площадке.

Совершив круг. Лядов вернулся к дверному проему. Голова гудела.

Постояв, он начал повторный, очень вдумчивый, медленный обход.

Он подолгу стоял, держа в ладонях раскрытую книгу как доверчивую птицу. Теперь книги сами говорили с ним. Наконец он мог просто слушать. Поняв сердцем эпоху написания, он ощутил время, которое авторы вложили в свои тексты. Они не могли не вложить его. Невзирая на степень таланта, время само проникало в строчки произведений. И то, что заставляло всех их, известных и канувших, писать о несуществующем, пробивалось сейчас к нему. Долгий путь пришлось для этого совершить. Петля, наконец, замкнулась. Тысячи страниц, сотни вариантов будущего — от натужно выдуманного до гениально подслушанного у вечности. Лядов ощутил дрожь и усталость. Ненависть и радость. Нетерпение и бессилие. Он был рядом. Он уже прыгал по последним кочкам над топью, приближаясь к твердой земле.

Он метался от книги к книге, и невидимый счетчик щелкал в мозгу.

XX век. Вторая половина. Последняя треть. Последнее десятилетие. Середина полувековой кульминации жанра. Нет, еще ближе. К самому рубежу веков. Стоп, не сюда. Не бывает никаких звездных империй и космических сражений. Здесь. Русскоязычный сектор. Несколько лет до конца века. Вот они. Сиквелы, сериалы... Не то. Никакой размазни. Это должна быть одна книга. Максимум, дилогия. Не короткая форма — роман. Тема тяжела для рассказа.

Лядов стоял в торцевой части помещения, где раньше готовились зонды для исследования опасных планет, как в храме под светлым далеким куполом. Стеллажи здесь выстроились кругом. Он стоял в многоярусном книжном колодце. Напряженный изгиб полок приковал его к центру. Он медленно поворачивался на пятках. Кольцевые полки кружились, отделялись от жесткой оси, разгоняясь, обгоняя друг друга, отставали, наклоняясь, призрачными пестрыми колесами проходя сквозь соседние. Он был внутри смерча. Запрокинув голову, стоял на самом дне колышущейся воронки. Миры авторов кружились вокруг, отталкивались, сливались, размазывались, увлекаемые вращающимися колесами, подлетали к лицу и уносились вдаль. Лядов, сонно щурясь, вглядывался, взвешивал, сравнивал и ждал.

Некоторые кометы, полные людей и событий, удалившись, не возвращались из бездны. Вихрь редел. Только одна яркая туманность неотступно висела перед глазами.

Сердце толкнулось в груди.

Вот она.

Совсем уже прозрачный, теряющий силы смерч разом остановился, растаял. Книжный колодец выровнялся, полки плавно заняли подобающие им места. Вокруг успокоилось, посветлело. Зато теперь все поплыло перед глазами в обратную сторону. Лядов покачнулся, ухватился за стеллаж. Постоял с закрытыми глазами, приходя в себя.

Открыв глаза, долгую минуту он смотрел на книжный корешок.

Подрагивающие пальцы протянулись к бурой, морщинистой, протертой на выступах ткани, к стертой позолоте. Рука пугливо отдернулась, потянулась снова. Лядов секунду боялся коснуться, потом осторожно снял книгу с полки. Та покорно легла в руки.

Он перевел дух. Книга была теплой и невесомой — того и гляди улетит.

Фамилия на обложке, инициалы. Он прочитал этот роман месяц назад. Серия «в рамочке». В витиевато выписанной линялой золотой рамке плыли парусники, извергались вулканы, мчались ракеты. Пробежав книгу в первый раз, вчерне, он сразу понял, что в романе что-то есть, что он «отмечен». Но тогда Лядов отложил роман. Он еще не до конца погрузился в тексты и эпоху и книги молчали, часто давали ложные следы.

Лядов медленно перечитал название. Кто бы мог подумать, такие простые слова... Поверил бы сам фантаст в такое? Вряд ли. Воображения бы не хватило. Или наглости. Впрочем, никто из них не собирался предсказывать. Все происходило само собой.

Медленно, отдельными штрихами, всплывая из пучины тысяч прочитанных книг, восстанавливался сюжет. В романе о Камее, то есть планете похожей на нее, не было ни слова, но все ими пережитое в зеленом аду замечательно укладывается в авторскую концепцию, в нарастающее ощущение — все вокруг знакомо, но все чужое. Страшноватое, если вдуматься, чувство. То ли мир подменили, то ли видишь его чужими глазами. Лядов не успел додумать. Чужими глазами... с чужого голоса... Это уже было!.. Ледяной мокрый брус медленно проехался по телу. Долгая судорога отвращения была похожа на спазмы. Он вспомнил книгу, пылавшую фиолетовым пламенем. Этот чуждый, отталкивающий, отвратительный текст. Он зачем здесь?