Живые и мертвые (том 5) - Ярослав Гивиевич Заболотников

чем вы, все вместе взятые, моргали за своё существование. В отличие от вас я знаю, что такое лазер и бесконечность вселенной. Неужели вы думаете, что втроём сможете удержать меня? Вы не учли самого главного… — обнажив четыре клыка, Хризальтера осклабилась: — Я здесь не целиком…

Если бы не всеобщее, прикованное к демонессе внимание и не пламенная завеса, кто-нибудь обязательно бы заметил, как издали к огненному кубу мчится тёмная лиса. Почувствовал бы, как она взглядом формирует под ним гигантского теневого мемерацу. И понял бы, что угроза вырвется из глубины вертикальным тараном.

Дрожь земли — сокрушительный удар снизу подкинул всех высоко в воздух, полный оранжевых звёзд: угасающих искр рассыпавшейся проекции. Однако Лайла их не видела. Она сама пылающей кометой падала на каменистую дорогу, даже не зная, что её бой окончен.

Глава 15

Ночь нависала над кораблём чёрным вороном. Ни луны. Ни звёзд. Бездонная мгла небес. Тихое дыхание моря нарушала лишь негромкая беседа: двое сидели на перилах капитанского мостика.

— Прав был Джон, когда сказал, что не нужно было её отпускать, — угрюмо произнёс Рэксволд. — Он до вечера себе места не находил. Прям вот чувствовал что-то. А потом заявился этот ублюдок с обмякшей Лайлой на руках. Буркнул два слова, передал Джону и свалил. Не знаю, как он ему не врезал. Небось, думал, что Лайла сейчас очухается. Не сразу заметил, в каком она состоянии… Вся переломанная… Во взгляде пустота… Ага, очухалась, как же…

— Да-а-а, — выпустил дым Густаф. — Не надо было ей снюхиваться с этим испаряющимся, который то скелетина, то человек, а внутри скользкий, как сопля под заковыркой. Я таких за десять течений обхожу.

— Правильно делаешь… — Рэксволд посмотрел на друга: — Знаешь, что это были за слова? Джон поделился. Сожаление? Извинение? Нет. Он сказал: «Не получилось».

— И всё?.. — капитан пожевал стебелёк. — Мразота, конечно.

Над головами распласталось безмолвие. Оно походило на приставучего осьминога, что мерзкими, холодными щупальцами всё сильнее сжимал нутро, передавливал нечто незримое, из-за чего тёмная ночь казалась ещё чернее.

— Завтра, — не выдержал Густаф, — к Хмурому Острову подойдём. А дальше куда?

— Не знаю… — тихо ответил Рэксволд. — Без Лайлы мы Частицу не найдём… Да и какой смысл?.. Странный артефакт ещё тогда прикарманил колдун… Будто заранее знал, чем его план обернётся…

Разговор увяз в трясине тоски — чтобы хоть как-то отпугивать «осьминога», капитан стал шумнее выдыхать дым. Не помогло.

* * *

Закрытые глаза. Спутанные волосы. Бледная, изуродованная ссадинами кожа. Лайла лежала на застеленных парусиной ящиках. Кто-то поместил ей под голову свёрнутую в рулет рубаху, словно вампирша могла оценить заботу. К сожалению, не могла. Как и тщетных попыток заставить её очнуться. В вырезе потрёпанного платья различались следы уколов, на запястье темнел синяк от устранённого вывиха, на ногах багровели зашитые раны от переломов, где после падения, безобразно разорвав плоть, торчали кости, в скором времени вправленные обратно, а толку?..

Вероятно, прежде чем отдать Лайлу, Леонардо сделал всё, что от него зависело, но на корабле лечебные манипуляции продолжились. В основном в виде выпаивания кровью. И даже это ничего не изменило. Повреждения были настолько серьёзными, что для исцеления Лайле требовалось очнуться и запустить регенерацию вспышкой гнева. Иначе — смерть.

Эрминия сидела у составленной из ящиков кровати и задумчиво глядела на подругу. Жизнь полна иронии. Юная аристократка, выращенная в уюте и роскоши королевского замка, не стала зазнавшейся, капризной девчонкой. Наоборот. Была полна доброты и бескорыстности, настоящей человечности, которую порой в других днём с огнём не найти. Только вот судьба долбила Лайлу, как последнюю скотину: жестоко и без остановки, с каждым разом увеличивая замах. Словно проверяла, на каком ударе та наконец сломается. Всякий раз Лайла упорно сопротивлялась, вставала, если невзгоды сбивали с ног, и даже училась бить в ответ. Но сейчас… всё походило на тот самый удар. Тяжёлый. Непереносимый. После какого уже не поднимаются.

— Скажу тебе честно, — неторопливо заговорила Эрминия, — я, когда впервые тебя увидала, подумала: что за хрупкий цветок в платьице Рэкси откопал? А ты девка непростая оказалась. С характером. Не то чтобы сразу. Ты его ковала, как куют грондэнаркскую сталь. Глянь, в какие дебри мы забрались. Боги. Демоны. Неужто ты всё? Сдалась?.. — взор медленно спустился на пол. — Я уже рассказывала, что, когда родилась, из-за моего цвета волос мать жестоко убили: посчитали лёгшей под чужака. Из всех доказательств — лишь моя златовласость. А опозоренного отца наказали мной. Заставили растить. Делал он это нехотя. Всегда говорил, что я не стою и ногтя матери. Говорил, из-за меня, выродка, пролилась кровь настоящей северянки. Едва я научилась натягивать тетиву, мы даже охотились в разных сторонах, хоть и жили под одной крышей. И вот однажды, когда я выслеживала зверя, меня подло заломала пара местных мужланов из соседнего поселения. Мы были знакомы, иногда я встречала их на охоте, потому поздно учуяла подвох. Они хотели меня убить, но не в лесу — на жертвеннике, чтоб с вырожденки хоть клочок прока вышел. Покрепче затянули верёвки, плюнули в лицо и повезли к статуе Воорзока, которую ты уже видела. На беду, она неподалёку находилась. Времени освободиться не было. Никогда не забуду, с какой дурью меня швырнули на алтарь. Даже сквозь хлеставшую по глазам метель я видела на их рожах бесконечное презрение. Но, едва надо мной взмыл топор, произошло странное. На моё замёрзшее лицо брызнула тёплая кровь. Один упал. А потом и второй. Я развязалась. Увидела торчавшие из их шей стрелы. Две. С, как мне показалось, знакомым оперением. Так вот, когда я добралась домой, вусмерть задубевшая, почти затемно, отец на меня ни разу не посмотрел. Это он стрелял. Я знаю. Но он не мог там очутиться случайно. Видимо, хотел убедиться, что стоявшая у него в горле кость, наконец, рассосётся, да в последний момент что-то внутри него дрогнуло. Мы никогда об этом не говорили. Будто ничего и не было. С одной стороны, он хотел от меня избавиться, с другой — сам пролил за меня кровь настоящих северян. Что это, если не родительская любовь? По крайней мере, я так думала раньше. Пока не покинула север и не узнала, что всё бывает иначе, — недолгая пауза погрязла в сожалении. — Твой отец любил тебя, Лайла. Горячо любил. И он заслуживает