Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

У «Левого берега» Ольга помедлила. Похолодели ладони, и стучало в висках. За кафе, как за воротами, пьяной девкой развалилась родная Пироговка с сонными дворами старых домов и бараков, беспризорной ребятней на лестницах и крышах сараев, дерзкими, драчливыми компаниями молодежи обоих полов, готовыми в любой момент отсыпать по заслугам тех самых пирогов, за которые район и получил некогда свое название. Ольга обреченно заглянула ей в глаза, подернутые кумарной дымкой, осмотрелась и побрела по улице вглубь, в самое сердце.

С фасада Пироговка выглядела совершенно заурядно. Вдоль улицы Счастливой переминались рядком обычные трехэтажные домики, каждый квартир на шесть. Бесстыжие окна глаз блестели по вечерам незашторенными зрачками ламп под облезлыми потолками. Внутри обыденно переговаривались, ругались, смеялись, ели и смотрели телевизор. Если зайти со двора, за целомудренным тюлем на подоконниках кое-где пестрели цветы, в палисадниках топорщились колючие, под стать месту, щетки кустов. Коты, днем дремавшие на крышах сараев, поднимали, как стемнеет, изуверский вой. Улица за улицей дома приседали, горбатились сначала до двух этажей, потом еще ниже, и вот уж одноэтажные длинные бараки на две или три семьи окончательно вырождались в мелкие домишки с хлевами и огородами на задворках. Ольга свернула налево раньше, там, где заканчивались двухэтажки, и еще некоторое время брела вдоль них, пока не дошла до пустыря. Он прятался от посторонних глаз между рядом сараев и деревянным забором следующего дома. Посреди его лишайного пятна стояла поседевшая от времени скамейка без спинки. Негостеприимная, корявая, бесцеремонно врезающаяся в ягодицы любой величины и толщины, она никого не ждала. Иногда на земле под ней валялись окурки, или шелуха от семечек, или фантики и обертки, или громоздились у самой ножки алюминиевые банки из-под пива, но это совсем редко. Все знали, что скамья эта стоит там не для баловства.

Ольга села на скамью, огляделась. Не таясь полезла в сумку, покопалась там и достала бумажку в пятьсот рублей. После закрыла сумку и стала лениво вертеть купюру в руках, разглядывая свои кроссовки.

Пацан лет десяти сел с ней рядом минуты через три. Его юный возраст был бы даже оскорбителен, не имей Ольга сейчас такого сильного интереса.

– Человека ищу. – Ольга свернула пятьсот рублей в трубочку и сделала вид, что смотрит сквозь нее на небо. – Что за человек, расскажу серьезным людям, не тебе, понял?

Пацан плюнул себе под ноги. Ольга протянула ему трубочку, и он исчез. Скамейкин скелет неприятно покусывал Ольгу за зад.

Еще через три минуты рядом опустился парень с лицом, почти по самые глаза заросшим черной цыганской щетиной, в трениках и застиранной футболке не по размеру, когда-то зеленой, но теперь дожившей до собственной поздней осени. Он молча достал пачку сигарет, вытряхнул из нее одну четким ударом о ладонь, зажал сухими губами, спрятал пачку. Неторопливо выудил из другого кармана коробок спичек, смачно чиркнул и вкусно прикурил, выпустив первый дым. Ни он, ни Ольга никуда не торопились. Куда торопиться уютным майским вечером, если ты сидишь на деревянной скамье без спинки на пустыре с незнакомцем?

– Сколько? – сдалась Ольга.

Парень выпустил длинную струю дыма.

– Откуда? – спросил он.

– Местная.

– Не видел.

– Мал еще, – усмехнулась Ольга. – Сколько?

Тот снова затянулся и стал выпускать ртом колечки. Наигравшись, спросил:

– Что натворил?

– Ничего. Из дома сбежал, мать волнуется.

– Не врешь, теть?

– Валька-потаскуха тебе теть.

Парень усмехнулся, впервые взглянув ей в лицо.

– Пятнадцать лет, – продолжила Ольга. – Волосы прямые, русые, глаза синие. Худой, длинный, выше меня, с тебя где-то. Куртка спортивная, черная, по спине голубая полоса. Рюкзак черный. Неместный.

– Я-то думал, – протянул небритый. – Раз сбежал, была причина. Я не мент.

– Мне поговорить с ним только. И пусть сам решает. Сколько?

– Пятерка. Если недалеко убежал. Но держать не будем. Не захочет говорить – не наше дело. Три, если не приведем, а только место скажем, где нашли.

– Издеваешься? С таким ценником иди туристов на мосту грабь. А я тут посижу еще, может, другой сговорчивей будет.

– А сколько? – хмыкнул парень.

– Три. А за место – тысяча. И то с доказательством, что он там.

– Тысяча за место, а за живого пять. За меньше никто не возьмется, хоть до завтра сиди.

– Ладно. Но за живого и здорового, ясно?

– Ну идти сам сможет. За красоту лица не поручусь.

– По рукам.

– Деньги покажи.

Это была самая слабая часть плана. Засветить деньги незнакомцу на задворках Пироговки мог только наивный дурачок. Не показать тоже было нельзя: никто и пальцем не шевельнет, пока не увидит купюру собственными глазами. Ольге требовалось хоть какое, но все же укрытие.

– Пошли, – вздохнула Ольга, вставая. – Не здесь. – Она потерла онемевшую задницу.

Парень снова хмыкнул и двинул рукой, предлагая показывать дорогу.

Ольга повела его обратно к трехэтажкам. Разбитые деревенские дороги сменились израненными асфальтовыми. В стороне, за парой линий улиц отсюда, остался дом, где Ольга сама когда-то планировала убийство.

Завидев пыльные каменные стены «Левого берега», в просвете за ними машины и остановку с парой ждавших маршрутку оптимистов, Ольга сказала:

– Я буду в кафе.

После чего сунула руку в сумку, наощупь открыла кошелек и вытащила несколько купюр. Помахала ими в воздухе.

– Остальное на карточке, а она дома. Сработаемся – еще приду. Я за информацию всегда плачу, можешь у Федьки Толстого спросить.

Парень усмехнулся, но без улыбки, и тут же пошел обратно, а Ольга открыла тяжелую дверь кафе.

Матери не нравилось, что Ольга встречается с отцом. Они давно уже не жили вместе, но мать все не могла принять, смириться, что он больше не вернется к ней никогда. Ольга избегала ходить с ней по городу: в самый неожиданный момент мать могла схватить ее за руку и, указывая куда-то, зашипеть на ухо: «Видишь, видишь?.. Он опять с той!» Кто была «та» – предыдущая ли его жена, или следующая, или вовсе не жена, – Ольга не знала, потому что ни разу так никого и не увидела. Пройдоха Чудный, жадный до людских страстей, подсовывал матери их образы – чаще всего там, где людей вообще не могло быть. В витрине хозяйственного магазина она видела столик кафетерия, где отец держал другую женщину за руку, а Ольга спотыкалась взглядом только о посеревшие от пыли, унылые молотки с гвоздями, мотки веревки, замки, сковородки. Когда Ольга возвращалась после встречи с отцом, мать бесконечно расспрашивала ее, вызнавая всякую мелкую деталь, каждое его слово. Она