Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Поразмыслив, Бодя решил, что дело, вероятно, в том, что из всех страдающих людей именно он способен распорядиться бессмертием лучше других. В этой версии его устраивало все, кроме того, что он пока не понимал, как именно он должен им распорядиться. Некоторое время его преследовало чувство разочарования от собственной неспособности быстро и правильно ответить на такой важный вопрос. Однако вскоре он осознал, что и в этом тоже есть смысл. Бессмертие на то и бессмертие, чтобы было достаточно времени. Чтобы жизнь за жизнью понимать что-то новое и в итоге найти все ответы.

Бодя успокоился и даже позабыл на время о своих изысканиях. Они с Сергеем Викторовичем продолжали делать шоу. Хоть слава о бессмертном и распространилась далеко за пределы Чудного, находились новые недоверчивые люди. Они делали ставки на Бодину смерть и до последнего надеялись на печальный исход. Каждый раз, когда продюсер говорил ему, сколько людей поставили против него, Бодя злобно фыркал. Злился он потому, что считал: нельзя желать другому смерти. Для таких Бодя не жалел времени и усилий и каждый раз несколько минут имитировал собственную гибель – чтобы сначала поселить в их душах надежду, дать ей расцвести, окрасить их жизнь в розовый цвет. А после, немного выждав, с особым удовольствием стереть эту людоедскую надежду в порошок. Он испытывал удовлетворение от их разочарованных вздохов и криков – даже более сильное, чем то, что доставляли ему вопли противоположной стороны, ставившей на чудо, которое он призван был им явить.

Зрители на шоу обычно кричали ему «Жги!» или «Давай, Бодя!» или просто улюлюкали, но однажды кто-то заорал: «Мы в тебя верим, Бодя!» – и тут же посреди толпы растянулся широкий лист ватмана, и на нем алой краской было выведено: «Везунчик умирает последним!»

Бодя отработал это шоу, как десятки предыдущих. Оставшись один, он стал перекатывать в голове мысль про надежду. У одних, выходит, Бодя ее отнимал, а другие в него верили – может быть, в этом суть? Он, Бодя, способен управлять надеждами других, совершенно посторонних людей. Почти как священник из церкви, куда он иногда заходил вместе с бабушкой. Она после разговора с батюшкой всегда возвращалась какая-то… просветленная. Бодя вслушивался в их речи, хотя и не все понимал. Идею можно было свести к одному: тот, кто заслужит, получит все после смерти. Бабушку отчего-то это обнадеживало, но Боде этот план казался тупиковым. Неважно, что там после смерти, если весь ужас поджидает тебя до.

Надежда, которую дарил людям Бодя, была совершенно другого рода. Во-первых, ради нее не нужно было умирать – он ведь не умер. А во-вторых, она была невозможная, не подчинялась никаким законам бытия, противоречила житейской логике – в этом и была ее сила. Бодя дарил надежду тем, кому оставалось лишь верить в чудо. Тем, для кого все другие врата уже были закрыты. Присмотритесь – и войдите в последние, Бодя раз за разом выживает специально для вас. Если только вы не желаете ему смерти.

Бодя немедленно потребовал от Сергея Викторовича впредь писать на афишах не Бодя Везунчик, а Богдан Чудотворец. Люди приходят на его шоу не только для удовлетворения своих низменных инстинктов, то есть азарта или жажды зрелищ, – нет. Всегда должно быть место для отчаявшихся, для страждущих, для тех, быть может, кто сам стоял в шаге от края крыши.

Новые смыслы, открытые Бодей самостоятельно, без посторонней помощи и особенно без помощи продюсера, были как нельзя кстати. Незадолго до того от всей этой благополучной жизни Боде стало казаться, что его дар уже не совсем его и что он вовсе не главное действующее лицо, а лишь какая-то функция, от которой ума не требуется: знай себе делай, что умеешь, – и свободен. Как будто бы он снова был не сверхчеловеком, а бабулиным внуком, и его отправили в магазин со списком продуктов и горсткой денег под расчет. Кроме того, на его теле стали появляться крупные, заметные шрамы. Каждое новое шоу отныне оставляло на Везунчике свой несмываемый след. И хотя рубцы не причиняли Везунчику никакой боли или хотя бы неудобств, его злило, что продюсер отнесся к ним как к должному. А еще Сергей Викторович совсем не торопился менять его имя на афишах.

В Потоке заструился новый ярус – терпения и гнева, сначала слабый, потом окрепший, отъевший свое от концентрата счастья, всполохов смеха и кисельного края бессмертия. Собственного Бодиного бессмертия. Заслуженного бессмертия. Выстраданного бессмертия. Бессмертия-награды, отработанного Бодей заранее на много жизней вперед. Бессмертия-предназначения, которым Бодя теперь знал, как распорядиться.

Нельзя исключать, что в дальнейшем Везунчик мог бы учредить собственную церковь или даже войти в лоно одной из существующих, но однажды вечером он случайно попал на Перекрёсток.

Глава 15

Шум улицы заглушал мысли. Ольга обошла здание с противоположной стороны, вошла в подъезд мэрии. Охранник долго держал ее у рамки, все изучал удостоверение, но торопиться навстречу своей сомнительной судьбе Ольге и не хотелось. Она поднялась по центральной лестнице, устланной темно-красной с золотым ковровой дорожкой, без остатка пожиравшей звук ее маленьких шагов. Ступеней в лестнице оказалось ровно сорок четыре, а от начала коридора до двери в приемную висели пять стенных светильников, последний – уже напротив входа. Ольга была уверена, что ее заставят ждать, но помощник сразу же махнул на закрытую дверь Костиного кабинета, и Ольга помедлила на пороге, чтобы сделать глубокий вдох. Она впервые входила в этот кабинет после увольнения Сергея Серафимовича с поста главного редактора.

Если бы Костя жил в Союзе, он был бы комсомольским лидером, а потом продвинулся по партийной линии. Впервые круглого, как мамочкина сдоба, шустрого активиста Ольга увидела в начале нулевых на встрече жителей с представителями администрации. На скучную сходку Ольгу отправил Сергей Серафимович, и она не ждала ничего интересного, сидела у стеночки и сонно следила за ходом многословных, бестолковых препирательств. Обсуждали снос летнего кафе в городском парке – шумного, грязного, с драками и женскими визгами заведения, которое открывалось каждый год накануне майских праздников. Снести решили единодушно, но жители никак не могли договориться, чего же им попросить у администрации