Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Некоторое время он оставался лежать – и если падал с высоты, и если его отбрасывала на полном ходу машина. Он делал это специально. Слушал. Машина истошно визжала тормозами, после наступала тишина, в тишине, замерев, ждала толпа зрителей. Бодя лежал до коллективного выдоха. Выдох означал, что зрители поверили в его гибель. Что-то вроде: «так я и думал», или «все же помер, дурак», или «по-другому и не бывает». Лишь заслышав выдох, Бодя мягко, плавно шевелился, перекатывался на спину или на живот, легко садился и потягивался, смакуя чужое изумление.

Бессмертие стало его освобождением от страха, и, только освободившись, он увидел, какой вокруг прекрасный мир. Он захотел исследовать этот мир, он строил планы. В планах составлял список стран, в которые он непременно съездит, или перечислял музыкальные инструменты, которые освоит. Он купил себе холсты и краски. Планы он вел мысленно и на бумажках, бумажки с планами летали вокруг, как детские самолетики с каракулями на крыльях. Но к планам своим он никогда больше не возвращался, даже если записывал их – особенно если записывал, – как будто бы, записанные, они тут же исполнялись. Зато дни его все больше походили один на другой – тем более после появления Сергея Викторовича.

Сергей Викторович сказал: «Надеюсь, Богдан, у меня получится изменить вашу жизнь к лучшему». Бодя хмыкнул. Лучшее, самое лучшее, что только могло случиться, лучшее до невероятия с ним уже произошло. Тщетные потуги какого-то самозванца на этом фоне были смешны и нелепы. У Боди было теперь все, о чем он только мог мечтать. Бессмертие, как магнит, притянуло деньги, славу, внимание. Прежде одинокий, теперь он мог выбирать, с кем провести день и даже ночь. С ним хотели дружить наперебой, его приглашали и угощали, хотя Бодя предпочитал платить из своих. Ему было приятно небрежно достать из кармана бумажник, выудить оттуда хрусткие и одновременно будто бы слегка масляные купюры и не взять сдачу. Снисходительно кивнуть какой-нибудь красотке, что конкурировала за его внимание с другими дамами, – и она шла за ним куда угодно. Женщины – они тоже любили деньги, а еще любили водить тонкими пальцами по шрамам на его теле и задавать вопросы.

Шрамы появились не сразу. Первый Бодя пропустил: он возник сзади на голени, и Бодя потом уж так и не смог определить, после какого раза. Шрамы никогда не болели, и, не возьми Бодя за правило рассматривать себя, о существовании многих он бы и не догадывался. Строго говоря, до появления Сергея Викторовича шрамы оставались мелкими, короткими, хоть и выпуклыми: шрамы и шрамы, как у миллионов людей, переживших детство.

Сергей Викторович теперь все организовывал: Бодя мог больше не переживать за зевак-безбилетников, за съемки без разрешения, за выбор подходящей незапертой крыши, он даже одежду для шоу – и ту больше не выбирал. Везунчику только и оставалось раз за разом выживать в безнадежных ситуациях и быть звездой – что он с радостью и делал. Перво-наперво Сергей Викторович урезал частоту Бодиных «гастролей». Чудеса не должны стать обыденностью, а если каждый день предъявлять публике бессмертие, она решит, что оно не стоит ее внимания. Бодя выступал не чаще раза в месяц, а потом и вовсе раз в квартал. Сергею Викторовичу и это не нравилось, он настаивал на шоу раз в полгода. Билеты продавались заранее, ставки принимал теперь не Везунчик и даже не Сергей Викторович, а несколько доверенных букмекеров, которые по договору перечисляли продюсеру существенную часть прибыли. За съемки тоже полагалось вносить плату, а после перешли к продаже прав на трансляцию.

Как поразить публику, они теперь решали вместе. Поздним утром, когда Бодя наконец продирал глаза, Сергей Викторович садился на стул напротив кровати, откидывал полы светлого своего плаща – экстравагантность в нарядах была его слабостью – и произносил: «Что ж! Чем мы удивим всех на этот раз?» Обоим не нравилось повторяться, но, как они ни выкручивались, способов было не так много. Перво-наперво отказались от тех, которые вслепую вовлекали других участников. Теперь если Бодю и сбивала машина, то за рулем сидел не случайный терпила, которого после увозили с инфарктом, а специально подготовленный водитель. Иногда обсуждения шли медленно, день за днем. Дотошный продюсер лез в каждую мелочь, планировал время прибытия минута в минуту, вид транспорта, наряд, свиту: настоящая звезда не передвигается одна. Непременно обговаривали суммы: сколько выручили за билеты, какая прибыль с тотализатора, что потратили на организацию. После обсуждений Сергей Викторович уходил, и колесики вертелись, проект двигался, денежка капала. Бодя лишь прибывал в назначенный час в назначенное место и творил свою магию. Жизнь, к Бодиному удивлению, действительно стала лучше, хотя, казалось, лучше не бывает.

Только теперь у Везунчика появилось время задуматься, почему же именно ему выпало счастье стать бессмертным. «Ну конечно! – фыркнул кто-то у него внутри. – А кому же еще, если не тебе!» Бодя привстал с кровати и оглядел комнату – настолько явственно услышал этот внутренний голос. Но он был один, и даже соседский кот не забежал проведать его этим вечером.

В целом Бодя согласился с голосом, однако ему казалось важным разобраться, обосновать самому себе это очевидное утверждение. Рассматривая бежевую побелку на потолке, Бодя вспоминал годы, проведенные под кроватью в маринаде острого уксусного страха, и все больше убеждался, что он попросту выстрадал это право. На некоторое время это его удовлетворило, однако вскоре, когда он продвинулся в своих размышлениях несколько дальше, он понял: страдальцев много. Вот взять, например, преподавательницу математики из колледжа, годами ходившую с желтым лицом от какой-то болезни, кажется, печени. Она все же умерла потом. И Бодя даже хотел пойти к ней на похороны, но бабушка строго-настрого ему запретила и грозила запереть дома. Еще была однокурсница, которая зимой не удержалась на накатанном льду и упала навзничь. Ее привели в чувство, и она вроде встала и пошла, как все, однако через пару дней впала в кому и с тех пор так и лежит: не человек и не растение. Страдает ли она? Сложно сказать, Бодя не взялся бы решать, но