Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Однако, чем дольше Ольга переслушивала запись интервью, тем больше вопросов и сомнений роилось у нее в голове. Кем все-таки были эти существа? Людьми? Людьми, организм которых способен восстановиться в химическом растворе после смертельных повреждений? Или все же новым, неизвестным науке видом? На что способен этот вид, кроме пресловутой «регенерации»? Разумен он или ведет себя как животное? Если так, то почему просто не признать этого, зачем раздувать щеки и напускать на себя излишний пафос? Больницу захватывают мертвецы, город на грани паники, а он «не припоминает в списке такого вопроса»!

В теорию летаргического сна Ольга не поверила, да он и сам дал понять, что эта версия лишь официальная, под запись. Без диктофона этот формалист заговорил совершенно иначе, что теперь особенно злило Ольгу. Раз уж он тоже ничего не знает, так и топил бы за свою летаргию! Ее дело – записать и выдать официальную точку зрения, а не разбираться за всех этих бездельников, что случилось и почему! Она шла получить от него понятные и четкие ответы, а вместо этого окончательно запуталась в его «целую» какой-то женщине в трубку и предыдущей попытке, которая, видите ли, показалась ему более приятной!

Добросовестно записанное Ольгой, его интервью убедило бы любого, что ожившие безопасны и беспомощны как младенцы. Вырывать же слова доктора из контекста Ольга полагала неэтичным. Так на одном развороте с интервью и появилась заметка о пасторе: каким Ольга нашла его «посреди дороги у католического кладбища». В продолжение его истории Ольга разместила здесь же короткий репортаж из конференц-зала больницы. С одной стороны, эти публикации хорошо иллюстрировали сказанное доктором, с другой же вызывали разумные сомнения в теории летаргического сна. И третьим большим материалом в разворот встали комментарии Самвела Саакяна, адвоката вдов Чурилина. Тот долго не мог поверить, что Ольга не требует с него денег за рекламу, а потом заявил, что теперь он Ольгин должник. Прочие мелочи по теме заняли остаток разворота. Он вышел в пятничном номере, и, просматривая его, Ольга испытывала медовое удовлетворение от того, как славно у нее получилось выдержать баланс интересов. Такое умение приходит только с опытом, да и то не к каждому.

С приятного настроя Ольгу сбил звонок племянницы: Зоя зачем-то поперлась в больницу навестить ба. Ба, с которой жила несколько лет, ба, что любила покушать и пригубить вина, ба, хохотавшую с правнучкой над смешными видео, ба, пережившую войну и свою дочь, но все еще находившую жизнь прекрасной и удивительной. Ту же ба – но не ту. И дело не в лысине: эта ба была совсем как ребенок.

– Они никакие не дети! – перебила Ольга племянницу. – Ребенка ты скоро родишь. А это – неизвестный науке вид.

Зойка захлюпала носом.

– Может, расскажешь, что на самом деле происходит? – спросила Ольга у чрезмерно плаксивой Зои.

– Не знаю, – ревела племянница. – Что-то пошло не так.

– Что пошло не так? Ты была у врача? Что сказал?

– Была, – всхлипнула Зоя. – Ничего. Молчит так, знаешь, нехорошо.

– А ты спрашивала, о чем молчит?

Еще со времен собственной беременности Ольга прекрасно помнила все эти врачебные недомолвки, игнорирование прямых вопросов, закатывание глаз и пренебрежение, виртуозно исполняемое любым гинекологом женской консультации. Тогда Ольга была девчонкой, почти неспособной за себя постоять, даже моложе, чем сейчас Зоя.

– Конечно, спрашивала. Говорит, плод замедлился, будем наблюдать.

– И когда тебя в следующий раз будут наблюдать?

– Через неделю.

– Вместе сходим. Я спрошу так, что ответят.

– Хорошо, – всхлипнула Зойка.

– Тогда все, зайка? Давай, скажи что-нибудь хорошее напоследок. Наверняка же что-то есть.

– Ну, – замялась Зойка, и Ольга услышала, что она улыбается. – Владик скоро ко мне переедет. Он же не хотел из-за ба. Теперь вместе будем. – Она хлюпнула носом.

– Вот и отлично! – чересчур восхитилась Ольга сомнительным Владиком. – Владик переедет, малыш родится, будет счастливая семья. Не кукситься, понятно тебе?

Зойкин ответ Ольга не услышала, потому что в этот момент дверь приоткрылась, и секретарь сообщила, что Ольгу немедленно требуют к мэру.

– Хорошо, – ответила она автоматически, и под водолазкой моментально взмокла спина.

Глава 14

Бодя сдерживался изо всех сил, пока его наконец не оставили в покое. Чтобы не выдать себя с потрохами, он отвлекался, спустившись на второй ярус и размышляя об открывшихся неприятных обстоятельствах. На поверхности Потока он старался ничем не отличаться от обычного Боди: вернул на место швабру, был любезен и даже нашел в себе силы поглумиться, когда Сергей Викторович снова попытался подловить его хитрым вопросом о сомнениях в бессмертии. На деле же Везунчику было совсем не смешно. Оставшись в одиночестве, Бодя упал на кровать и вцепился в подушку зубами, издав приглушенный утробный стон. Непривычного к боли, его жгли раскаленной спицей внутри левой руки. Мысли рассыпались, как булавки по полу. Он перевернулся раз, другой, мучительно выискивая положение, которое облегчит боль, наконец положил несчастную руку на грудь и стал потирать ее, успокаивая. Немного погодя чуть отпустило. По поверхности Потока, занимая сразу два верхних яруса, оттеснив все остальное в глубину, текла боль. Глубоко дыша и непрестанно поглаживая больную руку, Бодя смог поднырнуть ниже и там постарался спокойно обдумать новые вводные. По всему выходило, что бессмертие становится зыбким, почти прозрачным, на глазах превращаясь из поддерживающей ньютоновской жидкости в водянистую струйку, все ближе спускавшуюся к темному дну. А ярус, на котором тек страх, наоборот, расширился, стал едким на вкус, заструился уверенно. Боль, никогда раньше не беспокоившая Везунчика, поломала всю очередность, весь гармоничный строй Потока, принесла новые тревоги. Бодя боялся прыжка с Плотины, но и не прыгнуть не мог: слишком многое в этот раз оказалось подвязано на чертово шоу. Положение его было близко к безвыходному. Если он когда и бывал в таком, то очень давно, до бессмертия, практически в другой жизни. Да и бывал ли? Многое из той жизни позабылось намертво.

Когда Бодю впервые сбила машина, он еще, конечно, не подозревал, что бессмертен. Осознание собственной избранности пришло позднее, через несколько раз, через несколько чрезвычайно опасных раз, каждый из которых мог бы убить любого, мог бы и его, но не убил. Он помнил, как взметнулась, подпрыгнула земля, вместе с ней подпрыгнула автобусная остановка с железной лавкой под прозрачной пластиковой крышей, светофор перевернулся вверх тормашками, как и россыпь черных галок на верхушках сосен, но боли не почувствовал, только толчок. И еще один, когда приземлился. К нему бежали люди, они думали, он погиб. Но Богдан пошевелился, повернул голову – и ему