Все правые руки - Юрий Витальевич Яньшин

— Ну, в общем-то, да, — промямлил Бауэр, — хотя и тут, как и везде имеются свои подводные камни…

Кредитный договор, заключенный на одного из супругов, при расторжении брака не переоформляется. Однако признать заем совместным все-таки можно. Для этого кредитор или супруг-заемщик должен доказать следующие обстоятельства: заем был потрачен на нужды семьи или заем был взят с согласия второго супруга и второй супруг знал о возникновении такого долга. Тогда при разделе имущества остаток кредита распределяется между супругами в равных долях, — лепетал заученно Бауэр.

— Ну, да и Бог с ним. О подводных камнях, как-нибудь в другой раз, — прервал его Афанасьев, ласково заглядывая ему в глаза, — а сейчас не могли бы вы передать моей горячо любимой супруге просьбу взять на себя хотя бы частичную оплату моего долга перед государством? Ведь, право слово, речь не идет о каких-то баснословных суммах, а всего-навсего о десяти миллионах. Да и с ее стороны было бы глупо отрицать факт пользования уворованными мной средствами.

Аркадий Исаевич почти с ужасом воззрился на этого человека, развалившегося сейчас перед ним на протертом диване, волею судьбы заброшенного на самую вершину власти в стране, распоряжающегося по сути миллионами людских судеб, на его скривившееся в презрительной гримасе лицо. Взглянул и понял, что тот просто играет с ним, как сытый кот с загнанным в угол мышонком. Пока кот сытый он просто наслаждается игрой, слегка царапая несчастного грызуна, но когда ему это надоест и он проголодается, то… Об этом было лучше не думать. Что может с ним сделать человек разом поправший все законы, включая Конституцию, запрятавший в подвалы Лубянки весь цвет либерализма и свободы? Только сейчас до него стал доходить весь ужас его собственного положения. Ведь ничего не удерживает этого человека от того, чтобы нажать на какую-нибудь скрытую кнопку и сюда по команде ворвутся, грохоча башмаками молодцы, и заломив ему руки назад, как обыкновенному преступнику, уведут в неизвестность и небытие. И будет еще хорошо, если через несколько месяцев на помойке найдут его труп — полусгнивший и объеденный, а то ведь и вовсе не найдут. Он-то по своей наивности и напыщенности думал, что предстоящим громким процессом (на примирение супругов он, честно говоря, и не надеялся), как минимум обессмертит свое имя в среде адвокатской братии, а выходит, что все это время он просто балансировал под лезвием собственной гильотины. От этих дурных мыслей у него все пересохло во рту, и он сделал судорожное глотательное движение. Кадык яростно заходил под опущенным книзу подбородком. К его чести он все же сделал слабую попытку поторговаться напоследок, произнеся с замиранием сердца:

— Моя клиентка сказала, что у вас имеется обширная библиотека, где хранятся раритетные и дорогие издания…

— Верно, — согласился узурпатор и кровопийца нагло потягиваясь и зевая так, что зубы клацнули, — только она не учла тот факт, что подавляющее большинство книг в моей библиотеке, к которой, к слову сказать, она не имеет ровным счетом никакого отношения, являются монографии видных военных деятелей, изданные ограниченным тиражом и распространяемые только среди высшего военного руководства. И все они, заметьте, находятся на учете в спецхране под грифом «для служебного пользования», а посему, при учете совместно нажитого имущества, дележу не подлежат, — наставительно поднял он указующий перст кверху. При этом лицо его по-прежнему выражало смесь насмешки и презрения. По крайней мере, именно так оценил лицо Афанасьева адвокат.

— Да-да. Я все понимаю, — зачастил головой непрошеный гость. — Я передам ваши слова Аглае Петровне, а мне разрешите окончить визит и откланяться, — решил он дальше не искушать судьбу, опрометчиво ввязываясь в разборки сильных мира сего.

Диктатор смилостивился и сделал разрешающий жест:

— Настя, проводи, пожалуйста, товарища до крылечка, а то охрана может его не выпустить без сопровождения.

Визитер сделал на прощанье нечто вроде полупоклона и под конвоем расстроенной поведением матери Аглаи поспешил покинуть место ристалища. Бауэр, хоть и слыл в своей среде неглупым человеком, все же при оценке диктатора сильно ошибся. Лицо диктатора не выражало никакой насмешки и презрения, а уж тем более озлобленности и коварства. И он даже не думал вынашивать в отношении гостя никаких людоедских планов. Просто больная рука, вконец доконала его и без того расшатанные нервы и он уже не мог скрывать подкатившей боли в суставах. Кое-как, кряхтя и морщась, поднялся с дивана и поплелся в ванную — мыть руки перед намечающимся ужином. Вскоре вернулась и Настя. В своей комнатке, отданной для постоя, трещал расстегивающимися «липучками» бронежилета скрытого ношения Петр Михайлович. Пока посторонний находился в квартире, он не решался ни снимать бронежилет, ни тем более отстегивать наручник. Вальронд был педантом, как и все водолазы. Но в отличие от Афанасьева, он был в приподнятом настроении, ведь ему опять удастся сидеть за одним столом и разговаривать с женщиной, которая уже давно занимала его мысли и сердце. Не сказать, что он сильно рассчитывал на взаимные чувства, но надежда все-таки теплилась, а взгляды, бросаемые ею в его сторону, только подкрепляли его мечты.

Настасья тут же стала уставлять стол произведениями своего кулинарного творчества, не всегда, кстати удачного. Прислуги в доме отродясь не водилось. Всегда управлялись своими силами, поэтому ужинали вчетвером, ухаживая друг за другом. Почти не разговаривали за столом. Афанасьеву разговаривать мешала больная рука, поэтому он даже забыл сказать дочери и внуку о предстоящем переезде, а Настя молчала, потому что была потрясена до глубины души несправедливостью и предательством матери, которую она все-таки, несмотря ни на что, продолжала любить и где-то даже жалеть. Вальронд тоже не решался заговорить первым. Они с Настей лишь «обстреливали» глазами друг друга и краснели, от боязни, что их «перестрелку» заметят. Любимый внук даже в столовую пришел, не снимая с головы наушников, кивая в такт неслышимой никому музыке. И лишь когда ужин закончился и Вальронд, откланявшись, удалился в свою каморку, Афанасьев дал волю чувствам, пожаловавшись, как маленький ребенок на невыносимую боль. Настя по привычной женской сути сначала раскудахталась, однако, не мешкая принялась за лечение и уход. Рука раскраснелась и опухла от самого предплечья и до локтевого сустава. Найдя в домашней аптечке обезболивающее, она умело всадила шприц в нужное для укола места, по ходу дела сетуя, что хунта, взявшая всю власть в стране в свои руки, не