Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Канцлер не пошевелился, мучительно раздираемый противоречащими друг другу приказами.

«Кипишь ли ты в душе, Эллик? — думал он. — Помнишь ли ты, что когда-то скакал рядом со мной, бросаясь в битву? Смотри, во что превратились военачальник и его мечник: в немощного старца и корчащегося от страха слугу. Если только ты доставишь мне необходимое, все станет, как прежде. Почему ты меня подводишь? У тебя есть собственные амбиции? Мне тебя надо убить?»

Он взирал на своего канцлера, но Эллик не поднимал взгляда. Когда он почувствовал, что слуга вот-вот сломается, он рявкнул на него:

— Отвечай!

Эллик поднял глаза — и герцог увидел ярость, прячущуюся в глубине покорных серых глаз. Они слишком долго скакали стремя к стремени, сражались плечом к плечу, чтобы им удавалось полностью скрыть друг от друга свои мысли. Эллику были знакомы все герцогские уловки. Когда-то он им подыгрывал, но сейчас его мечнику эти игры начали надоедать.

Тем не менее канцлер сделал глубокий вдох.

— Пока известий не было, мой господин. Однако драконы прилетали к воде нерегулярно, и мы приказали отряду оставаться на месте, пока он не добьется успеха.

— Хорошо. По крайней мере, нам пока не сообщали об их неудаче.

— Да, славнейший. Надежда ещё есть.

— Надежда. Это ты можешь надеяться. Я — требую! Канцлер, ты надеешься, что твое имя тебя переживет?

Мужчину охватила ужасающая неподвижность. Его герцог знал, какое место у него наиболее уязвимо.

— Да, господин.

Он произнес эти слова шепотом.

— И у тебя есть не только сын-наследник, но и ещё один сын?

Герцог с удовлетворением услышал в его голосе дрожь:

— Да, судьба меня так благословила, о великодушный.

— Гм.

Герцог Калсиды попытался прочистить горло, но вместо этого раскашлялся, заставив слуг заметаться. Ему подали чашу с охлажденной водой и чашку с испускающим пар чаем. Чистая белая ткань была наготове в руках ещё одного подползшего на коленях слуги, а ещё один приготовил кубок вина.

Слабым взмахом руки он отогнал их всех и сделал хриплый вдох.

— Два сына, канцлер. И потому ты надеешься. А у меня сына нет. И моё здоровье сдает из-за одной малости. Простое снадобье из драконьей крови — вот все, о чем я попросил. Тем не менее мне его не доставили. Интересно: правильно ли то, что у тебя есть такая надежда на то, что твое имя продолжит громко звучать в мире, когда моё замолчит из-за этого упущения? Конечно же, неправильно!

Канцлер на глазах медленно съеживался. Его господин наблюдал за тем, как голова служителя падает на его согнутые колени, а все тело проминается, физически передавая желание своего хозяина стать незаметным для герцога.

Герцог Калсиды шевельнул губами, сложившимися в тень улыбки.

— Сегодня ты можешь оставить при себе обоих своих сыновей. Завтра? Завтра мы оба будем надеяться на добрые вести.

* * *

— Сюда.

Кто-то поднял тяжелый полотняный клапан, служивший дверью. Полоса света пробила полумрак, но тут же исчезла, сменившись желтым светом ламп. Двуглавый пес в соседнем стойле заскулил и заерзал. Сельден задумался о том, когда бедное животное в последний раз видело дневной свет — настоящий дневной свет. Искалеченное создание уже проживало здесь в тот момент, когда купили самого Сельдена. Он сам не ощущал прикосновения солнечного света уже многие месяцы, а может, и целый год. Дневной свет был врагом тайны. Дневной свет мог показать, что половина чудес и легенд, выставленных в убогих стойлах базарного шатра, были либо капризами природы, либо подделками. Дневной свет мог показать и то, что даже те существа, которые имели какое-то основание считаться подлинными, были нездоровы.

Как и он сам.

Свет лампы приблизился, и от яркого желтого света у него заслезились глаза. Он отвернулся от света и сомкнул веки. Он не стал вставать. Он точно знал длину цепей, закрепленных на его лодыжках, и пытался помериться с ними силой, когда его только сюда привели. С тех пор цепи слабее не стали, а вот он — стал. Он остался лежать на месте, дожидаясь, чтобы гости прошли мимо. Однако они остановились у его загона.

— Это он? Я думал, он будет крупный. Он же не больше обычного человека!

— Он высокий. Этого особо не заметишь, когда он вот так свернулся.

— Я его еле вижу в том углу. Нам можно войти?

Наступило молчание, а потом мужчины начали негромко переговариваться. Сельден не шевелился. Его нисколько не заинтересовало то, что они говорят про него. Он потерял способность испытывать смущение или даже унижение. Ему по-прежнему не хватало одежды, очень не хватало, но в основном потому, что он мерз. Иногда в перерывах между представлениями ему бросали одеяло, но не менее часто забывали это сделать. Мало кто из тех, кто за ним ухаживал, знал его язык, так что умолять об одеяле было бесполезно. Постепенно до его охваченного лихорадкой разума дошло, насколько необычно то, что двое мужчин, которые его обсуждают, говорят на том языке, которой он знает. На калсидийском. Это был язык его отца, выученный в неудачной попытке произвести на родителя благоприятное впечатление. Он не пошевелился и не подал никакого знака, что замечает их, но стал прислушиваться внимательно.

— Эй! Эй, ты. Драконёнок! Встань. Дай человеку на тебя посмотреть.

Он может их игнорировать. Тогда они, вполне вероятно, чем-нибудь в него бросят, чтобы заставить двигаться. Или они могут повернуть ворот, накручивающий цепь на его лодыжке. Он может либо сам отойти к дальней стене, либо его туда отволокут. Его тюремщики боятся его и не слушают утверждений, что он — человек. Они всегда закручивают его цепь, когда входят сгрести солому, устилающую пол его загона. Он со вздохом развернул свое тело и медленно поднялся на ноги.

Один из мужчин ахнул.

— Он, и правда, высокий! Смотрите, какие у него длинные ноги! А хвост у него есть?

— Нет. Хвоста нет. Он весь покрыт чешуей. Сверкает, как бриллианты, если вывести его на дневной свет.

— Так выведите его. Дайте мне посмотреть на него на свету.

— Нет. Ему это не нравится.

— Лжец. — Сельден произнес это очень четко. Свет лампы слепил его, но он обратился ко второй из тех фигур, которые смог различить. — Он не хочет, чтобы вы увидели, что я болен. Он не хочет, чтобы вы увидели, что я весь в болячках и что на лодыжке у меня язва от его цепи. И больше всего он не хочет, чтобы вы увидели, что я такой же