Всемирный следопыт, 1926 № 09 - И. Окстон

Вдруг, пока он лежал, работая челюстями и уставившись на сверкавшую полосу воды, в голове у него зародилась совершенно неожиданная мысль: — «А почему бы и нет?»

«Почему бы и нет? — раздумывал про себя Жан. — Почему? Гм!.. Нет, нет, это было бы совсем дурно. Дамеа — хороший парень и всегда был добр к нам, да и, кроме того, я надеюсь, что он впоследствии женится на Амаме. Это сокровище, без сомнения, он бережет к тому времени, когда они поженятся. Да, но женится ли он когда-нибудь на ней? Несомненно, женится. Кроме того, я не мог бы продать этой жемчужины. Однако, почему бы я не мог ее продать? На всякую вещь найдется покупатель; дело только в цене. Нет, нет, и не думай, Жан Франсуа Калабасс, это недостойная мысль… А все же…».

Он повернулся на левый бок и закрыл глаза; видя его в таком положении, можно было подумать, что он крепко спит.

Прибой на рифе пел, и ветер шелестел листьями, производя звук, похожий на звук дождя. Казалось, что Жан Калабасс грезит, погруженный в глубокое забытье, умерший для всего окружающего; вдруг, приподнявшись на локте, он осторожно повернулся и начал ползти по матам к входу.

За порогом он встал на ноги.

Не было никого, кто бы мог подсмотреть и увидеть.

Старик подошел к маленькой полке у входа, где обычно лежал нож, употреблявшийся для различных хозяйственных целей, от чистки рыбы до вырезывания тростника; затем, приблизившись к большому дереву, он опустился на колени в том же месте, где опускался на колени Дамеа, и начал отрывать сокровище. Не в первый раз уже проделывал он эту работу; любопытство подстрекнуло его к ней в ту же самую ночь, как жемчужину похоронили. Но старик скрывал с тех пор сделанное им открытие, скрывал его совершенно невинно, без малейшей мысли или желания обокрасть Дамеа, — эта мысль пришла ему в голову всего десять минут тому назад. Заровняв ямку и разгладив песок, Жан Франсуа встал и с маленькой жестянкой в руках вернулся домой, вполз в свою комнату и лег.

Он принялся прислушиваться. Сквозь ропот прибоя и шелест ветра в листьях он расслышал тихое и спокойное дыхание спящей девушки.

VI. Янтарное ожерелье.

Вот уже несколько дней, как Жаном Франсуа овладела полная апатия, он не выказывал ни малейшего интереса к происходившему вокруг него и совсем лишился аппетита. Дело дошло до того, что Амама, решив, что он болен, предложила пропустить ловлю и остаться с ним на весь день, чтобы сварить ему обед, но он сердито отверг ее предложение. Если она вдруг готова поступить таким образом, почему она не подумала об этом раньше, вместо того, чтобы вечно где-то бегать с этим негодным Дамеа.

Амама слушала его с ужасом. Никогда он не говорил с нею таким образом, никогда не смотрел он на нее так косо, точно ненавидел ее. Немного позднее, когда Амама была на лагуне с Дамеа, юноша мог бы заметить, что с девушкой творится что-то неладное, но мысли его были заняты другим. Для Дамеа, как для ребенка, все заключалось в моменте и в деле, которым он в данную минуту занимался.

Амама стояла теперь на коленях в своей пироге, принимая раковины, которые Дамеа вытаскивал из моря, и раздумывала все время о своем отце, об унынии, в котором он находится уже несколько дней, и о резкой перемене его обращения с нею.

Они вернулись за час до солнечного захода и, под'езжая к берегу, заметили, что там происходит что-то необычайное: женщины смеялись, а дети кричали и толкались, следуя за двигавшейся по берегу фигурой человека, размахивавшего лодочным веслом над головой.

Это был Жан Франсуа, совершенно пьяный, громко взывавший к своим предкам, чтобы они следовали за ним в бой за истинную веру с языческим населением Тахеу.

Вид Амамы заставил его уронить весло, позабыть о своих предках и дать спокойно увести себя домой на спальный мат, где его прикрыли одеялом и предоставили собственным думам.

На следующий день, без малейших признаков стыда и снова приведенный в приподнятое состояние водкой, добытой из какого-то таинственного источника, он призвал к себе Амаму и подарил ей ожерелье из поддельного янтаря, стоившее по меньшей мере два доллара.

— Мне его подарили, — сказал Жан, громко икнув, — оно твое, и ты имеешь полное право носить такие вещи; разве ты не дочь Жана Франсуа Калабасс? У меня есть добрые друзья. Человек моего происхождения никогда не останется без друзей, если он знает, где их искать. Опустись на колени.

Она исполнила его приказание, и он надел украшение ей на шею.

Вблизи дома она увидела шедшего к ней Дамеа; он шел звать ее на ловлю; девушка инстинктивно стащила с шеи свое украшение и зажала в руке.

— Что это у тебя? — спросил Дамеа.

— Ничего, — ответила Амама, — только вот это. — Она разжала руку и показала ему бусы. — Отец мне их дал, но я их не хочу носить теперь.

Она побежала обратно в дом и спрятала янтарь у себя в комнате, затем оба отправились на ловлю. Дамеа не стал задавать ей никаких вопросов, так как мысли его были заняты совсем другим — западней для рыб, которую он собирался испробовать на следующий день в глубоких местах у внешнего взморья.

VII. Нож для акулы.

Позади дома Жана Калабасс находилось место, куда старик относил всякий ненужный хлам, пустые бутылки и жестянки, рыбьи кости и всевозможные об'едки, пожиравшиеся разбойниками-крабами.

На следующее утро, проходя мимо этого места, Амама увидела полуобнаженную жестянку, вырытую крабами или детьми, копавшимися в мусоре. Девушка подняла ее. Это была жестянка, в которую Дамеа положил жемчужину. Уверенность в том, что это именно та жестянка, усилилась при виде вдавленного места на ее боку, замеченного девушкой в ночь, когда закапывали находку; кроме того, в ней еще находился хлопок, прикрывавший жемчужину.

Не выпуская из рук жестянки, девушка побежала к большому дереву и, опустившись на колени, осмотрела песок у корня, как раз под маленькой надрезкой на коре дерева. Песок казался нетронутым.

Было еще очень рано. Дамеа мог отправиться на ловлю не раньше, чем через полчаса, а Жан ушел в деревню. Никто не мог видеть ее, и, бросившись в дом, она схватила с полки большой нож и вернулась к дереву.

Это был нож, заключенный в ножны, и, вытащив его, девушка заметила слабые следы красной земли в том месте, где лезвие было вделано в рукоятку.

Она ничего не нашла. Нож проник до древесного корня, обыскал землю во всех направлениях, — ничего не было.

Медленно и точно во сне девушка начала заполнять яму, затем тщательно разгладила песок над нею ладонями; слезы скатывались по ее лицу и падали на маленькую могилу, в которой навсегда остались ее любовь к отцу и вера в него.

Слабости, делавшие его почему-то достойным ее любви и сожаления, исчезли, точно их никогда не бывало; не осталось ничего, кроме образа вора, жестокого и бессердечного. Амама встала, вошла в дом и, положив нож обратно на полку, скрыла жестянку в своей комнате под матами. Затем она остановилась, подбирая волосы руками, точно ничего не случилось, но в сущности не сознавая, что она делает; после этого она в отчаянии бросилась на маты, под которыми была скрыта проклятая жестянка.

Снаружи раздались шаги. Дамеа пришел звать ее на ловлю, но она, сославшись на болезнь, просила оставить ее в покое. Юноша пошел искать Оти, сына старика Тиму, иногда помогавшего ему. Амама слышала, как он удалился, и продолжала лежать, прислушиваясь к шелесту ветра в пальмовых листьях.

Кто-то прошел перед домом. Это был Жан, возвращавшийся из деревни; он принес курицу, ощипанную и совершенно готовую для жаренья. Выйдя из дому, девушка застала его стоявшим на коленях возле углубления в земле, служившего очагом, с лежавшей рядом курицей. Увидев дочь, он крикнул ей, чтобы она принесла несколько листьев для завертывания курицы, и осведомился в то же время, почему она не на ловле с Дамеа.

Она ничего не ответила, но подошла прямо к нему и стала рядом с ним на колени возле печной ямы.

— Отец, — начала Амама, — некоторое время тому назад, когда я была с Дамеа в его пироге, он нашел жемчужину, крупную жемчужину, жемчужину гораздо более крупную и прекрасную, чем я когда-либо видела, чем кто-либо у нас здесь находил!

— О, — сказал Жац, — он нашел жемчужину?..

Не поднимая глаз на дочь, он взял в руки курицу и держал, как бы взвешивая ее.

— Он спрятал свою находку под большим деревом, — продолжала девушка, — а теперь жемчужина исчезла, и я знаю, кто ее взял.

Старик ничего не сказал, сознаваясь во всем своим молчанием; он стал теребить кожу птицы и повертывать ее в руках.

Он был уверен, что Амама видела, как он взял жемчужину, потому что иначе она не стала бы говорить с ним таким тоном.