Всемирный следопыт, 1926 № 09 - И. Окстон

— Так, так, — согласился Первис, — именно таков этот Миланти. И, мне кажется, Билли Вайзман, эти торговцы так хорошо сняли здесь все сливки, что их уже ни для кого не осталось, по крайней мере, их не осталось для таких, как мы с вами. Я могу прозакладывать полный зрительный зал против лопнувшего прожектора, что мы ничего не выгадаем в Тахеу, раз тут шатаются подобного рода типы. По моему, нам следует притаиться, работать с нашим кинематографом для отвода глаз, но не упускать из вида суб'ектов вроде Миланти, а затем налететь на одного из них и отнять все, им накраденное.

— Я вовсе не желаю попасться в уголовщине, благодарю вас покорно, — отвечал Вайзман.

II. Жан Франсуа Калабасс.

В полдень показались едва заметные с палубы смутные очертания пальмовых верхушек над далеким горизонтом. Это был Тахеу.

Два часа спустя, вместе с приливом, «Арефура» вошла в обширную и спокойную, как внутреннее море, лагуну, с северным берегом, терявшимся в синеве горизонта. Белый, как соль, пляж окаймлялся рощицами хлебных деревьев и кокосовых пальм; между стволами их мелькали соломенные крыши деревни.

Направляя дешевый театральный бинокль на покрытый густой толпою берег, Первис продолжал разговаривать через плечо с Билли Вайзманом.

— Поскольку я вижу, здесь нет ни одного кинематографа, — заметил он, — но по виду публика здесь самая жалкая, пригодная только для галерки. Тут больше детей, чем женщин, и больше женщин, чем мужчин.

Он передал своему товарищу бинокль в ту самую минуту, когда грохот якорной цепи «Арефуры» разбудил эхо рощ Тахеу, и в первой же лодке компаньоны отправились на берег.

У обоих мужчин были в руках мешки. Остальной их багаж необходимо было выгрузить до наступления темноты, и они теперь отыскивали место, где можно было бы расположиться; гостиницей им должна была служить расставленная палатка кинематографа.

— А вот и подходящее место, — сказал Первис, когда они подошли к просеке возле врезавшейся в лесок бухты, — лучшего ничего нельзя было бы и придумать. Давайте измерим его.

Во время обмера компаньоны заметили, что к ним подошел старик, вышедший из маленькой, покрытой пальмовыми листьями хижины, стоявшей в восточном конце просеки.

— Пятьдесят один фут, — закричал Первис. — Достаточно, да еще с излишком; ну, теперь повернитесь, чтобы измерить боковое пространство. Алло, — он повернул голову в том направлении, где как раз за его спиной стоял старик. — Алло, отец, и откуда это тебя сюда ветер занес?

— Извиняюсь, сэр, — ответил вновь пришедший, в котором с первого взгляда можно было разглядеть белокожего, да и к тому же француза. — Мое имя Жан Франсуа Калабасс, и это моя земля. Зачем вам понадобилось измерять мою землю?

— Вашу землю? — удивился Первис.

— Да, сэр, мне принадлежит вся эта земля, включая мой дом.

Первис посмотрел на Жана Франсуа Калабасс, белокожего, но, благодаря многим годам, проведенным на атолле, почти превратившегося в туземца; на его бедную, хотя чистую и старательно вычиненную одежду; посмотрел на его нос, уличавший в нем алкоголика, на его дрожащие руки и блуждающие глаза и… кое-что смекнул.

Первис сразу оживился и принялся знаками что-то об'яснять ему, но Жан только покачал головой. Первис усмехнулся, подошел к своему мешку и вытащил бутылку. Жан вторично заявил, что не допустит никаких зрелищ в таком близком соседстве со своим, жилищем, но не отказался выпить стаканчик. После этого он отправился домой за тремя оловянными чашками, и они выпили все вместе. Не прошло и часа, как Жан уже сдал в аренду свой участок за постоянное бесплатное место в театре и два доллара в неделю, каковая плата должна была вноситься авансом.

— Но вы не должны ничего говорить моей дочке об этих деньгах, — сказал Жан, помогая остальным допить бутылку убийственной шнейдемановской водки.

III. Флотилия ловцов жемчуга.

Днем, когда «Арефура» вошла на всех парусах в лагуну, флотилия искателей жемчуга прекратила на короткое время свою работу. Мужчины и женщины курили папиросы, болтали, смеялись и перекликались с соседними пирогами. При виде шкуны все смолкли, папиросы и бананы оказались позабытыми, и глаза всех устремились на нее, когда она плавно подошла со слабо натянутыми парусами и рулем, повернутым на штирборт.

Когда грохот якорной цепи разнесся по воде, языки развязались, и дочь Жана Калабасс, Амама, стоявшая возле своего товарища по ловле жемчуга Дамеа, уныло свистнула сквозь зубы.

Амама была прекрасна красотой потомков, происходивших от двух разных рас, прекрасна и смугла и еще почти ребенок; теперь уже окончилось два сезона, как она ловила жемчуг вместе с Дамеа. Дамеа был так же молод, как и она, он был сын туземки и испанца Джуан Ложу, умершего от той же болезни, которая в настоящее время убивала Жана Франсуа Калабасс, отца Амамы. Она знала Дамеа с самого раннего возраста, они выросли вместе, играли вместе, стали неразлучными; это была коммуна из двух человек, с Дамеа в роли вожака и Амамой в роли последовательницы. Они жили, точно брат и сестра, но никогда не ссорились, хотя у Дамеа был нрав горячий, как пламя, и острый, как меч.

Единственное наследство, которое оставили Дамеа его родители, была пирога и право ловли жемчуга. Амама присоединилась к нему в качестве компаньона по ловле и в течение последних двух сезонов сторожила пирогу, пока он нырял, помогала ему справляться с лодкой, чистить и прибирать раковины. За это время они нашли три крупных жемчужины, не говоря о мелочах, жемчужинах уродливой формы и раковинах. Им необычайно везло, и их улов был целым состоянием для Миланти, так как он с первого взгляда распознал в Дамеа хорошего водолаза и простодушного малого и принялся действовать согласно этому. Жемчуг и раковины — все переходило в руки Миланти в обмен на коробки карамелек и сигар, бусы для Амамы, шелковые сорочки, — и в результате Дамеа еще оказался в долгу, в тяжелом долгу, по словам Миланти.

Не удивительно, что появление «Аре-фуры» заставило Амаму печально свистнуть сквозь зубы. Амама обладала более практическим умом, чем Дамеа, ей не нужны были раз'яснения друзей и соседей, чтобы понять, что Дамеа «надувают», и она умудрилась в прошлый мертвый сезон открыть глаза своему другу.

Но в этом было мало толку, в виду того, что счета Миланти на поставленный товар, пересланные почтовым судном до начала настоящего сезона, показывали, что за Дамеа числилось не менее трехсот долларов.

— Он должен был приехать на этом корабле, — сказал Дамеа на местном наречии. — Он будет ждать нас по окончании ловли.

— Миланти, — повторила Амама, — ах, этот Миланти! — Глаза ее гневно засверкали. Она тяжело перевела дух и собиралась уже вслух излить свои чувства, когда громкий крик заставил ее окаменеть на месте.

— Тарана! Тарана! (Раковина! Раковина!).

Быстро замелькал по воздуху от лодки к лодке топор с обвязанным кокосовыми нитями лезвием, пока не достиг пироги, в которой стояла отчаянно размахивавшая руками женщина.

Она схватила топор, размотала нити и нырнула с ним в воду, — ее товарищ, спустившийся в воду первым после перерыва на отдых, был захвачен «большой раковиной».

Так называемая «большая раковина» — двухстворчатая раковина, величиной с небольшую детскую ванну, — находится обычно на дне, покрытом густой тиной. Стоит она почти вертикально, раскрыв свои две створки; рука или нога человека, попавшая в эту ужасную пасть, заставляет ее защелкнуться с громким треском западни, — и неосторожный водолаз пойман. В Тахеу подобные несчастные случаи — большая редкость, но их так боятся, что всегда имеется наготове топор или большой нож, который обычно берут с собой на ловлю.

Амама, твердо держа в руке передний из шестов, которыми управляют лодкой, и Дамеа, положив руку ей на плечо, наблюдали, пока вода не расступилась и из нее не показалась женщина, втаскивавшая своего товарища на борт колыхавшейся лодки. Левая рука его исчезла, и женщина крепко держала его за предплечье, чтобы остановить кровоизлияние.

Амама вздохнула. Это было одно из тех несчастий, которые — она всегда так боялась! — могли случиться с Дамеа. Внезапно она опять вспомнила о Миланти, — о Миланти, не подвергающемся никогда никакому риску; о Миланти, бравшем все и дававшем так мало; о Миланти, который будет ожидать их на берегу, когда они вернутся. Но она ничего не сказала, и, докурив папироску, Дамеа снова принялся нырять в поисках жемчужин.

Два часа спустя Дамеа прекратил свою работу на этот день, и они принялись вскрывать выломанные им за день раковины, ибо в Тахеу не разрешалось оставлять устрицы гнить на взморье. Раковину надо было раскрыть и обыскать прежде, чем высадиться, и на берег можно было привозить только пустые раковины[7].