Воспоминания - Андрей Достоевский

Вице-губернатор — статский советник Михаил Михайлович Большев (по Елагину, Меньшев). Это был человек пожилой, старый моряк, променявший компас на перо, но оставшийся в душе моряком. Добрейший и простой человек, был всеми любим в городе. При мне он был очень не долго, так что к осени 1860 года он был уже не у дел, и его заменил новый, коллежский советник Николай Иванович Баранович. Этот господин был вице-губернатором почти во все время пребывания моего в Екатеринославе. Это был человек очень дельный, поступивший к нам на место вице-губернатора из начальников отделения канцелярии бессарабского генерал-губернатора, а потому был очень сведущим человеком. По причине частой перемены губернаторов, Баранович часто и подолгу управлял губернией, и потому и я часто имел с ним сношения, ибо в тогдашнее время вице-губернаторы имели соприкосновение со строительными комиссиями только тогда, когда они исправляли должность губернаторов. О Барановиче мне не раз придется упоминать в своих воспоминаниях, а теперь закончу о нем тем, что он был человек болезненный, часто недомогал и вследствие болезни должен был оставить в начале 1865 года свою должность, и на его место с начала 1865 года поступил опять новый вице-губернатор — Александр Николаевич Лещов. Об этом новом вице-губернаторе я ничего не могу сказать, потому что до выезда моего из Екатеринослава мне привелось и видеть-то его всего раза два-три.

Затем я познакомился и со всеми членами строительной комиссии.

Между тем и работы мои начались производством. Два корпуса каменного гостиного ряда были начаты сразу. Отбивка линий, а затем и наблюдение за кладкою фундаментов заставляли меня вставать рано для обхода сказанных построек. Сверх того, граф Сиверс возложил на меня заведование арестантскою ротою и работами, производимыми арестантами по городу. Тогда было не то, что теперь. Городские работы все без исключения производились арестантами бесплатно. И вот под моим надзором и наблюдением начали моститься городские улицы, которые были почти все немощеные, кроме шоссированной улицы большого Екатеринославского проспекта. Для этого мощения арестанты предварительно должны были наломать дикого камня на берегах Днепра (булыжного камня не было), а иногда взрывать его порохом, перевозить добытый таким образом камень на городских воловых подводах на городские улицы, подлежащие мощению, и, наконец, производить самые работы по мощению улиц. Все это было довольно хлопотливо. Каждый вечер ко мне приходил из арестантских рот старший конвойный с рапортичкой о числе арестантов, и я каждый вечер назначал, сколько, каких арестантов и куда именно отослать на работы. Сверх того, нужно было ежедневно побывать во всех местах арестантских работ и изредка съездить на место каменной ломки. Но многочисленная работа, в особенности в молодых летах, никогда меня не затрудняла, и я никогда не тяготился ею. С купцами, начавшими постройку лавок, я сговорился по поводу гонорара и был доволен им вполне. При таких обстоятельствах я, как выше сказано, сделал обычай вставать очень рано, а именно в пятом часу утра и в пять выходить из дому еще до чаю.

В один из таких обходов по городу я как-то встретился часу в 6-м утра с графом Александром Карловичем Сиверсом. Он очень обрадовался, встретив меня, и попросил показать ему все мои работы. Он так остался доволен сделанною совместно со мною прогулкою, что упросил меня ежедневно заходить за ним часов в 5 утра, чтобы вместе совершать обход работ. Он пил минеральные воды, и утренний моцион ему был необходим. Хотя мне это было и не особенно удобно и заставило меня выходить из дома несколькими минутами ранее 5 часов утра, но все-таки, конечно, я с удовольствием принял предложение, и, таким образом, начались мои совместные ежедневные прогулки по городу с губернатором, сопровождавшиеся иногда неожиданными инцидентами.

Так, например, один раз мы были на постройке гостиного двора, в котором строения вышли уже из земли и производилась кирпичная кладка стен. Я заметил, что один из рабочих кладет кирпичи на известь, не обливая их предварительно водою, а потому я и покричал за это на рабочего. Стоявший возле меня граф, услышав мои слова, спросил: «А разве нужно сперва обливать кирпичи», и при моем утвердительном ответе и разъяснении схватил рабочего за волосы и за бороду и начал его сильно тискать, приговаривая: «Обливай, сукин сын, обливай, не жалей ручек, обливай!» Натешившись над ним вволю, он вынул портмоне и вручил наказанному какую-то мелочь, приговаривая: «Смотри, мошенник, другой раз я этим не ограничусь, а велю исполосовать тебе спину в полиции». И что же? При вечернем обходе той же постройки я услышал между рабочими-каменщиками следующий разговор: «Ишь, Митюшка, счастливец, утрось его графское сиятельство своими ручками отколошматил да еще полтинником наградил, в сорочке родился!» А другой на это отвечает: «Да, брат, не всякому такое счастье выпадает!» Это было говорено не то что с сарказмом, а действительно с завистью. Да, были времена!

Другой раз, помню, мы подходили к строящемуся тоже под моим надзором каменному мосту. Там происходила забивка свай под застои. Они забивались копром и довольно тяжелою бабою. Еще издали мы услышали неизбежную дубинушку. Граф пристал ко мне, чтобы я велел при нем пропеть самую нецензурную дубинушку, какую только знают рабочие. Хотя я говорил графу, что едва ли рабочие согласятся при нем исполнить эту пикантную пьесу, но граф настаивал на этом. И вот, подойдя к рабочим, мы услышали очень скучную, так называемую монастырскую дубинушку, а потому я, отозвав одного из рабочих, велел ему, чтобы он распорядился об исполнении самой скоромной дубинушки, которую они только знают, добавив, что верно они за это получат магарыч. После долгих пошушукиваний, выискался один смельчак-солист, который звучным тенором начал петь прибаутки одна другой скоромнее и за всяким таковым припевом хор, человек из 15-ти, начинал «ухать». Да и ухнули же они, никого не оставив незатронутым! Граф хохотал до слез и в конце концов дал на всю ватагу на целое ведро водки, кажется, трешницу.

Но не все и не всегда было тихо и мирно во время наших совместных утренних прогулок. Помню один инцидент, который вызвал сильнейший протест с моей стороны сиятельному начальнику. Это случилось следующим образом. Один раз, оканчивая уже свою утреннюю прогулку, мы зашли на арестантские работы по мощению улицы. Графу показалось, что работы идут очень медленно, и он распушил на чем свет стоит конвойных надзирателей и ротного офицера. И затем обратился ко мне, выговорив тоже, как будто бы с упреком: «Ведь не могу же я, Андрей Михайлович, сам стоять с хлыстиком в руках, чтобы погонять арестантов!» Это меня взорвало, и я сейчас же с дрожью в голосе ответил: «Равномерно и я, ваше сиятельство, не могу принять на себя обязанности стоять с хлыстиком при арестантских работах». Сиятельный граф долго смотрел на меня и на мое возбужденное состояние и ни слова не ответил. Молча ушел с работы, я тоже молча последовал за ним. Но дойдя до места, где мы обыкновенно расставались, я сказал: «Имею честь кланяться вашему сиятельству». Он ответил: «Прощайте», подал мне руку, и мы расстались. Весь этот день я размышлял: следовало ли мне на другое утро заходить к графу, чтобы вместе идти с ним на работы. Результатом моих размышлений было то, что зайти следует. И действительно, на другой день я к 5 часам утра был уже в приемной графа, и ровно с боем 5 часов дверь из кабинета отворилась, и вышел граф: «Ах, Андрей Михайлович, я очень рад, что вы на меня не сердитесь, доказательство чего вижу в том, что вы зашли за мной. Очень рад, благодарю вас, двинемся в путь!» И этим полуизвинением дело было кончено, и мы по-прежнему остались с ним в наилучших отношениях.