Хождение во власть. Рассказ о рождении парламента - Анатолий Александрович Собчак

Соглашаюсь: все так. Но если затянем с президентством, если станем ждать всенародных выборов, упустим время и усилим консерваторов. А то и подарим им победу. Сегодня руководитель государства может опереться только на партию: другие структуры или отсутствуют, или слишком слабы. Но сейчас он зависим от партаппарата, он избран ими в народные депутаты, а значит, ими может быть и отозван.

Черниченко вздохнул:

Президент — это в принципе, может быть, и не так плохо… Но можно было бы обойтись и без него.

Сахаров промолчал.

Сейчас я спрашиваю себя: почему Андрей Дмитриевич поначалу весьма прохладно отнесся к идее президентства? Видимо, потому, что он был занят в те дни совсем иным кругом проблем. Он писал свой проект Конституции, боролся с 6-й статьей Конституции действовавшей, брежневской, пытался осмыслить то, что происходило в те, как оказалось, последние недели его собственной жизни. Падение коммунистических режимов в Европе и уже назначенная лидерами леворадикалов предупредительная общесоюзная забастовка… Все это занимало его куда больше, чем сюжет с президентством.

За несколько дней до смерти Сахарова, уже в Верховном Совете, мы вернулись к тому разговору.

Сахаров спросил меня, что, собственно, способно дать Горбачеву президентское кресло? Ведь как генсек он и так наделен практически неограниченными полномочиями.

Вы правы, — отвечал я, — но, используя полномочия генсека, он как раз и укрепляет власть компартии. В том числе и власть ее над самим генеральным секретарем. А значит, эти две идеи — отмена 6-й статьи и введение президентства — тесно связаны. Лишь получив всю полноту государственной, а не партийной власти, Горбачев может провести упразднение партийной монополии. Иначе он просто потеряет власть.

Андрей Дмитриевич Сахаров не сразу соглашался в спорах. Обычно он внимательно выслушивал оппонента, и только по едва заметным приметам ты мог догадываться, стали ли твои слова предметом для размышления, или академик уже отверг их и забыл. И если при первом нашем разговоре на эту тему я видел, что логика моих рассуждений его не убедила и разговор, пройдя по касательной, не дал пищи для сахаровского ума, теперь я был убежден: Сахаров — раньше или позже — станет моим сторонником в этом вопросе. Он еще не согласился, но был уже на полпути к согласию:

Да, об этом стоит подумать.

Если не ошибаюсь, это были последние слова, сказанные мне Сахаровым.

Как возникла идея ввести институт президентства в СССР? Были ли мы подведены к этому логикой демократического развития, или президентство — следствие чрезвычайных обстоятельств, тоски по сильной власти, мечты о порядке и просто свидетельство политической усталости народа и его избранников?

От ответа на эти вопросы зависит и оценка политической реформы в стране. Юристы не раз писали, не раз говорили о недостатках советской системы государственного устройства и самой организации власти: при господстве Советов (и тем более — освобожденных от партийного диктата) исполнительная власть лишена необходимой ей самостоятельности. Советы — это коллективный орган, и каждый депутат отвечает только за себя и только перед своими избирателями. Механизм отзыва депутата реально отсутствует. Никакой партийной дисциплины, никакой ответственности за неосуществление предвыборной программы депутат не несет (да и не может при таком положении дел нести).

В результате в нынешних Советах сколько депутатов — столько и политических партий, а депутатские фракции весьма непостоянны и размыты. Действия их часто непрограммируемы. А если еще учесть, что во многих вопросах среднестатистический депутат просто некомпетентен, то сессии Советов неизбежно превращаются в говорильню. В худшем же случае — в прямую дезорганизацию работы исполнительной власти.

Все это — не следствие 70-летней апатии Советов, не результат насилия над ними, а врожденные пороки самой Системы. Советы — это псевдопарламентская или, скажем мягче, недопарламентская форма законодательной власти. Слабость Советов, их профессиональный дилетантизм, отсутствие демократической культуры и механизма реального законодательства — все это было сущей находкой для партии "нового типа", все это позволило под маской "власти народа" узурпировать власть и законодательную, и исполнительную, и судебную. Потому коммунистическая партия с такой легкостью и сумела подменить собой органы государственного управления, сама превратившись в параллельное государство.

Остатки Советской власти в СССР были окончательно ликвидированы к концу 20-х годов, когда на всех уровнях органы государственной власти сначала были отслежены и продублированы партией, а затем подменены диктатурой партаппарата. Тогда право принимать решение по любому, мало-мальски ответственному вопросу окончательно перешло к партии.

При монополизме компартии вопрос о реформе Советов и не мог возникнуть. Зачем? Депутаты назначались (а выборы их были лишь фикцией). Назначенные депутаты собирались на сессии, чтобы одобрить — непременно единогласно! — уже заранее подготовленное решение. Дело даже дошло до того, что определенная должность сопрягалась с представительством в определенном Совете. Скажем, ректор Ленинградского университета по партийному раскладу всегда был депутатом Верховного Совета РСФСР, а ректор Московского университета — по тому же раскладу — заседал в Верховном Совете СССР. Декан юридического факультета ЛГУ всегда входил в Ленсовет, и иного быть не могло.

Политический цинизм? Да, конечно.

Так происходили сращивание государственных структур с советскими и тотальная подмена государства партией.

Пока Система была незыблемой, ни о каком президентстве не могло быть и речи. Считалось, что Президиум Верховного Совета СССР — это "коллективный президент". Вручать верховную исполнительную власть какому-либо лицу, избираемому всеми гражданами страны, просто не было необходимости.

Когда страна начала путь от тоталитарного режима к демократии, когда депутаты действительно стали избираться населением и возникли такие относительно демократические органы власти, как Верховные Советы СССР и РСФСР, сразу стало очевидно, что роль Председателя Верховного Совета абсолютно не соответствует положению главы государства.

В 1989 году Горбачев не знал реальных соперников на этот пост. Самовыдвижение депутата Оболенского и поддержка его демократическими депутатами были условностью, желанием утвердить принцип альтернативности. Не больше!

Итак, при выборах Председателя Верховного Совета ни у кого не было сомнений, что им должен стать Горбачев. Но как только он был избран, для многих депутатов стала очевидной по меньшей мере нерациональность его положения. То, что руководитель страны вынужден весь день просиживать в парламенте, выслушивая прения нередко по весьма второстепенным вопросам, было абсурдом. Очень хотелось встать и спросить: если Председатель Верховного Совета занят вместе с Верховным Советом, скажем, тонкостями регламента, кто же в это время руководит страной, кто принимает решения? И когда вы, Михаил Сергеевич, принимаете государственные решения, если с утра до вечера сидите с нами в Верховном Совете?

На второй день обсуждения регламента работы Верховного Совета