Нерасказанное - Ritter Ka

Vita nova, – подумал он, глядя на сморщенное, темное лицо ребенка.

Оля спала. Леся дышала ровно.

Симон сидел на полу, молча.

Пахло уксусом, молоком и железом.

Утром он допишет:

«...По мне — я снова в деле.

Если надо, буду работать без гонорара. Ибо знаю, что теперь должен.

(Письмо Михаилу Грушевскому, 1911 г.)

Симон возвращался к профессору.

К политике.

К изд.

В Украину.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Дочь Симон и Оля назвали в честь Леси Украинки (Ларисы Косач). По документам она была Лариса Петлюра, сокращен Леся.

> ПРИМЕЧАНИЕ 2. Симон действительно в те дни писал письмо Грушевскому о финансовой стороне открытия издания в Москве.

## #11. Материал

I. ДІМ НА ВТОРОМ ВОЛКОНСКОМ.

Москва, август 1914

(Квартира Симона)

В июне застрелили эрцгерцога. В августе Россия влезла в войну. Передовицы называли ее Большой. В Москве тишина. Мобилизации еще не последовало. Скамейки работали. Люди ходили на службу. Писали письма. Жили, как обычно.

Симон работал бухгалтером в страховой, а по вечерам допоздна просиживал в редакции «Украинской жизни» — единственного украинского издания в империи, хоть и на русском языке. По-украински нельзя было вообще. Его товарища из Полтавы посадили прямо за то, что держал украинский шрифт в шкафу.

Всю редакторскую работу тянул безвозмездно. Просто ради дела. Даже не ради спасибо. Потому что это недоступная роскошь, благодарность.

Тотальная бедность. Денег не хватало ни на что.

Кухня воняла сыростью и скислым молоком. Леся кашляла по ночам от сквозняка. Оля спала, барахтаясь. Она уже не спрашивала, когда он перестанет тащить все на себе. Знала: не перестанет.

«Чтобы я в тот день, когда тебя встретила, просто сгнила посреди дороги…» — как-то прошептала. Без злобы. Как констатацию. А дальше уже сыпалось все: и стыд, и вера, и благородство.

Она хотела венчания. Ибо как это жить, как сучка без имени и креста.

"Bo to nie жизнь, tylko грех, kurwa jego mać," - говорила.

И так, как ты живешь, to nawet антихрист крестится.» Она же из Полтавы, но ze szlachty.

А жить без брака – wstyd.

А как жениться, когда документов нет.

А потом был ребенок, который не родился. Врач сказал: не будет больше. Тело смолкло. Занемел.

Тихо показалось.

II. УЛЬТИМАТУМ

29 августа 1914г.

Вид-во “Украинская жизнь” Москва, Леонтьєвський пер., 11

Жандармы пришли утром. Двое в шинелях, один в штатском. Без пояснений. Бросали тексты на пол, били по столам, ломали дверцы.

Они пришли не за газеткой - за распиской в ​​повиновении. Им требовалось заявление: не «за царя», а против своих.

— Так вы, хохлы, тут свою газетку варганите? Украину себе придумали, да?

Симон молчал. Один из них развернул листок.

— Напечатаешь. На всю первую страницу.

«Украинцы за царя, за веру, за матушку Россию. Продажные галичане — наши враги».

С подписью. Твоей. Сука мазепинская.

– Не будет такой подписи, – сказал Симон.

— Не будет — заберём дочку.

А бабу твою – на управу.

Там объяснят, что мы один народ.

Так, чтобы она это почувствовала.

Чтобы братская любовь — из горла вылилась и между ног потекла.

Он снизил глаза.

Потом подписал.

Франко вдруг предстал перед ним.

Не из книг – как есть.

Петр рядом. В свитере.

«Продажные галичане».

И его подпись под этим.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Статья вышла 30.07.1914г. Ею до сих пор тыкают, когда нужно найти "компромат" на С. Петлюру. Благодаря этой статье издание досуществовало до 1917 года. А другого на всю империю не было.

III. ЧЕТЫРЕ ГРАНИЦЫ

(Володя)

Я приехал не из-за бабы. И не из-за литературы. Я приехал за материалом. Четыре границы. Два фронта.

Фальшивые бумаги. Взятки. Риск. Мне надо было увидеть его.

Симона.

Я писал о нем. Дрочил, потому что хотел проверить, работает ли еще воображение. Не из любви. Просто нужно было поглубже. Грязнее. Вернее. Потому что текст сам себя не напишет. Если еще раз посмотрю – будет материал. Даже если посадят. Выйду и напишу. Что еще мне нужно?

Я хотел убедиться, дышит ли. Или Москва вставила ему гнилой штык. И если вставила – взять это сгнилое вдохновение с собой. На память. Текст. На потом.

Он меня не ждет. Я не писал, что приеду.

IV. ВСТРЕЧА

(Володя)

Конец сентября 1914 г.

Вид-во “Украинская жизнь” Москва, Леонтьєвський пер., 11

Осенний сырой вечер. В этом городе всегда мерзкая погода. Я получил сегодня. Парикмахерская, кофе. Пару часов здесь.

Ткнул дверь ногой. Редакция.

Воздух ударил в лицо — горячий, сладковатый, кислый.

Клей. Краска. Страх.

Все липкое. Все напряжено.

Воздух как слюна жандарма. С потом. С табаком. С презрением. Я пошел вглубь.

Каблук скрипел по паркету.

Хороший вид: черная шляпа, новое суконное пальто, штиблеты.

Кабинет. Их двое. Он и какая-то старая дура. По разным углам.

Он в стопке бумаг. Под лампой.

На столе какой-то грубый ящик.

Рука в чернилах.

Пальцы блестят, словно только что вытянутые из какого-то тела.

На нем что-то серое, затертое, без контраста. Как пепел.

Тело высохло, обострилось.

Москва высосала: щеки исчезли, на лбу тонкие штрихи.

Сидит, ноги подобрал. Как ребенок.

Очки отблескивают.

Что-то скребет.

Поднял голову. Вернулся к старой курице.

— Клавдия Петровна, вы свободны. Идите домой.

Она удалилась. Мы остались сами.

Я сел рядом. Он не двигался.

За окном били церковные колокола.

Губи.

Те же.

Пересохшие, потрескавшиеся, с ожесточенной каплей крови в трещине посреди дуги.

Стали более чувствительны.

На черта они мужу, до сих пор не понимаю.

Его Оля. Он ее лизал. Всю.

Той трещиной. С кровью. С тем же ртом.

Буржуазная рвота.

"Кто ты есть - ты выпил меня до дна!" — вспомнилась откуда-то услышанная рифма.

Без музыки, без смысла.

Я завис.

Нет мнения. Ни слова. Только эта трещина. И тишина.

Из которой некуда было выйти.

— Ну что, балерина? Дотанцевал?.. Или еще крутишься? Пока в заднице уже царская палка с двуглавой курицей?

Посмотрел.

Молча.

Достал спички. Вытащил сигарету.

Взял ее. Краем рта.

Начал чиркать.

Не воспламенялась.

А у меня дернуло в паху, как при ударе изнутри.

Резко. Противно.

Как будто кто-то копнул между ног — не снаружи, а с тела.

– Я… приехал. Нюхнуть. Дышишь? Или… как все — труп?

Он молчал. Потом сказал:

— Я от тебя не убегаю. Ты сам. Через границы прошел. Себя посадил по моему образу. Сам дрочивал. Сам рыдал. Сам писал. И сам из меня сделал идиота.

Вижу, что он закипает.

Снова чиркает.

На этот раз вышло.

Я его зажег.

– Твой персонаж – не меня пародирует. Себя разоблачает. В тюрьме с листом, набитым спермой, с моими волосами, губами, пальцами. Это ты. Меня там нет. Только лицо.

Я ответил:

— Мне нужно было, чтобы ты это прочел. Как я тебя оттуда еще достану? Ты ведь не отвечаешь. Никогда.

Симон продолжал:

– Не отвечаю. Кто ты мне?

Густой дым мне в лицо.

Я умолк. Он рассек, как критик. Вдруг смех. Без эмоции.

— Грушевский говорит, — добавляет Симон, — что тебе нужно писать руками, а не х*ем. Ибо другие части тела обижаются. Это цитата. Реальная.

Шире усмехнулся.

Эти губы. Растянулись.

Сигарета двигается. Вверх-вниз.

– А Ефремов? Вы ведь сидели вместе. Он видел твою дрочку на кусок зашторенной бумаги.

Пауза.

Он будто что-то прикинул.

Разворачивается. Переставляет стул.

Лицом ко мне.

Отодвигает бумаги, обнажая стол.

Глаза – колючие.

Подтягивает