Нерасказанное - Ritter Ka

Симон не ответил. Он не боялся появления ребенка. Но и не планировал. Отпустил себя. Когда она сказала, что беременна, он только пожал плечами: так Бог дал. Как-нибудь будет. А теперь видел: не Бог. Он. Это как-то болит. И иногда убивает. Ее маму – убило.

Что делать? Они двое в чужом городе. Фельшерка есть, но к ней нужно кого-нибудь послать. Да и не придет она скоро. Дал деньги соседскому мальчику: беги, вызови. Прямо сейчас!

Вошел на кухню и ударил. В косяк, кулаком, резко. Дверь хрустнула. Кровь пошла сразу, проступила нитью. Какой дурак. Нашел штоф, отхлебнул из горла. Чтобы не наделать глупостей. Чтобы потушить тот дрожащий комок в груди, который начинал шевелиться еще до того, как Оля что-то сказала.

И пока стоял – его накрыло. Вся память, спавшая где-то годами, проснулась без предупреждения.

Полтава. Кирпичный дом на окраине. Низкая, с наклоненной крышей и узкими окнами, сквозь которые тянуло сыростью. За домом – сад. Во дворе - куры. Маленькая комната, завешенная рядами. Мать лежали на кровати, дышали отрывисто. Баба Варька в ногах, сняв платок. Малые сестры по углам. Его не пускали – говорили, это не для казаков. Но он прятался за дверью. Сидел, свернутый, и не отрывал взгляда от щели. Боялся, что мама умрет. И что он ничего не сможет поделать.

Он все слышал. Крики, ругательство, такое, которое даже дед не употреблял. Плевки, сырой пар, хриплый шепот. Резкий запах уксуса. Одеяло, которое всегда становилось черным. Так было каждый год — всякий раз, когда появлялся новый брат или сестра.

Он был не старше, но самый уязвимый. Ему было самое страшное. И в то же время он не мог отойти. Не мог отвести глаза. Его что-то тянуло к этой боли — почти физически, словно кто-то рассек ему грудь и тянул нервы к двери.

И теперь – снова. Пар. Уксус. Кровь. Женщина. Не иметь другая. Но фон тот же. Та самая близость к боли, та самая беспомощность. Он взрослый мужчина. А стоит – и ничего не может сделать.

Fiat voluntas tua, Пусть исполнится воля твоя — мелькнуло, будто кто-то чужой прошептал ему изнутри, из темного, давно не посещаемого угла памяти.

Он поставил чайник. Рассмотрел полки и увидел бутылку. Масло. Старая, густая, с осадком. Вытащить затычку не смог — сорвал зубами. Вкус и запах накрыли сразу — терпкий, горький, животный. Так пахли руки бабы Варьки. Так пахло что-то к истории, к словам.

Он налил в чашку, смочил пальцы. Уже знал: может скучать. Не из-за крови или запаха — из-за самого представления, что придется прикоснуться. К рвущейся коже. К месту, где начинается новая жизнь. Надо будет не просто сделать, а еще и не вздрогнуть. Не обидеть. Не дать ей увидеть, как ему страшно и безобразно.

Он сможет. Потому что больше некому.

Оля посмотрела — и лицо ей дернулось.

— Ты что, курицу трогаешь?.. С ума сошел? Еще и мажется…

Она скривилась, пыталась отодвинуться, но живот схватил ее так, что свернулась пополам.

— Не лезь ко мне с этой смазкой, слышишь? Разогнался… Я тебе лоб им сейчас… умащу.

Оля хотела еще что-нибудь сказать. Покачала головой. Но передумала.

Он молчал. Только стоял. И смотрел.

— Ну, делай уже. Как знаешь. Только сделаешь больно — укушу.

А ведь это только начало. Еще целая ночь.

Он курил. Как обычно. Сигарета за сигаретой, не глубоко, чтобы не тряслись руки. Воздух не хватало, глаза жгли. С вечера он плохо видел, очки где-то на столе, а теперь все размазывалось в дыму и полумраке.

Она звала – он подходил. Подавал тряпку, клал ладонь. Как-то протянула руку. Он взял. Держал, пока не отпустила. Потом – снова сам. И снова – дым.

Она стояла на коленях, сперта на локте, лицом в подушку. Потуги шли тяжелые, медленные, закручивали ее изнутри. Она шаталась, дышала прерывисто, сжимала одеяло. Симон сидел на полу, сбоку, не сводил взгляда от стены. Он не хотел видеть, но слышал все - дыхание, напряжение, тишину перед взрывом.

Когда раздалось что-то глухое и мокрое, он понял, что это произошло. Его тошнило. Быстро, резко. Он отвернулся, вытерся рукавом, набрал воздух и повернулся назад.

Ребенок лежал на тряпке. Теплая. Скользкая. Живая. Он подполз, протянул руки, осторожно взял ее.

Только тогда у него появилось понимание. Это не кто-нибудь другой. Это практически он. Не обид. Не продолжение. Он просто.

В теле. В руках. Здесь.

******

Пуповина была скользкая, тяжелая. Он обжег лезвие, сжал ее веревкой — и резнул. Металл скользнул, задел детское брюшко. Не порезал, но оставил тонкую красную полоску. Ребенок дернулся.

— Иосиф рван… — прошептал он, отшатнувшись.

Дышит. Живая.

Второй раз не ошибся.

Sanguis est vita, — мелькнуло в голове. Не как цитата, не как мысль как прикосновение. Как шепот кожи под пальцами.

Кровь – это жизнь.

Ребенок шевелился у него в руках, как рыба. Он обернул ее фланелей и подал Оле.

А потом стук в дверь. Пришла фельдшерша. Невысокая, в пальто, в роговых очках с тяжелой сумкой. Оглянулась, кивнула. Села к Оле, осторожно заглянула между ног. Вымыла и обработала руки. Послед был еще внутри… Еще одна волна. И все.

Помогла. Когда кончилось, вздохнула и сказала на немецком, полушутя: — Schere wird nicht mehr gebraucht. (нем. Даже ножницы уже не нужны).

Симон ответил также на немецком, сухо: — Ich hab' das schon mal gesehen. (нем. Я это уже видел.)

Потом проверила ребенка, похлопала по груди, поправила пеленку. – Sieben einhalb Pfund, mindestens, – буркнула, больше к себе. - Ein schönes Mädchen wird das. (нем. Семь с половиной фунтов. Хороша будет девка).

И наконец достала из сумки грубую сшитую книгу в холщовой обложке. Открыла где-то посередине. Написала несколько строчек, медленно, четко.

Они были в комнате. Симон с ребенком на руках, стоял у окна. Оля лежала на кровати, с уксусом в мокрых слипшихся волосах. Улица была темная. Первый снег летел боком, как пыль.

— Маленький украинский ребенок пророс в чужой Москве, — усмехнулся он.

– Леся, – прошептала она. И зарыдала тихо от усталости.

Ребенок спал, завернутый в пеленки. Лицо сморщенное, темное, но в углах рта что-то вздрагивало — тень. Симон держал ее просто. Руки дрожали, тонкие пальцы пахли уксусом, почерневшая кровь сбилась под ногти.

Он смотрел на малыша, как на приговор, пришедший в теле ребенка. Молчаливая казнь за все отказы, за все тексты, за все побеги. И она дышала – прямо здесь, на него.

В тридцать две жизни еще не кончалось, но уже требовало уплаты — за все отложенное, отвергнутое, отвергнутое.

Его трехлетний побег от Украины закончился. Он возвращался в обойму. Чувствовал, что должен быть в