Нерасказанное - Ritter Ka

Без тебя, им не на что будет плеваться.

Итак.

Пиши.

А кроме как обо мне, ты не можешь.

Persona non grata, materia prima, я сырье для твоей мазни.

Разрешаю.

[Без подписи]

III. Снова

Каждую ночь одно и то же.

Читаю. Медленно. По слогам. Как в первый раз.

Пальцы дрожат, но знают путь. Тело – машина. Привычка.

Шуршание бумаги, влажная ладонь, короткое судорожное дыхание.

Бледная слизь между пальцами. Как обычно. От слов.

Моя ему месть.

Придурок. Кто-то у него есть. Теперь. А будет какая-нибудь Оля.

Выйду – и себе найду. Можешь не сомневаться. Вылупок. Они сами передо мной ноги расставляют.

Руку о матрас, вытираю. Уже воняет.

Ефремов сопит. Степанковский бормочет свое что-то. А я сычу. Греюсь им.

Этот недуг думает, что сбежал. Спрятался в Питере, в Киеве или где он.

Что написал и всё.

Но ты здесь. Под кожей. В слюне. Под ногтями моих пальцев.

Ты не выберешься.

Ты вернешься.

Больше всего в жизни ты хочешь власти.

Подавишся.

Уйдет он из партии. Да.

Смешно.

Из политики.

Так и поверил!

Да.

Самое интересное впереди.

Актер?

Критик?

Социалист?

Редактор?

Я еще не знаю. Но ты все равно придешь.

Я тебя дождусь.

ПРИМЕЧАНИЕ. Сейчас завод "Артем" на Лукьяновке

> МОНОГРАФИЯ. "Украинский заговор" - дело, инициированное имперцами против издания "Рада" (Чикаленко).

Следствие продолжалось до октября 1907 г., а дальше дело передали в суд.

На допросах В. Винниченко категорически отрицал принадлежность к любой политической партии и требовал "считать меня исключительно литератором".

## #10. Леся. Рождение

ТРИ ШАНСА

Володи 27 – 37 г.

1907-1917

Париж, Канны, Вена, Женева, Капри

Он не убегал из тюрьмы – его выкупили. Под залог, который Чикаленко выложил так, будто платил за печатный станок. "Мой мальчик страдает", - вздохнул, как об ущербе на складе. На этот раз Гений страдал свободой.

Деньги все объяснили. Следователи подписали. Володя был на свободе.

Впереди Европа, кафе, манифесты. Он говорил о новой морали. О человеке будущем. О свободной любви и чистой совести.

Париж, Вена, Женева – он входил в каждый город, как в свою книгу. Салоны, вечера, вино, шепот. Он был желателен. Умный. Красивый. Свободный.

А еще неугомонный. После тюремной жажды тянуло к тексту. К женщинам. Любить можно хоть пятерых – сколько выдержит тело, – писал. И верил.

Так появилась Люся Гольдмерштейн. Женевская зима. На два года старше. Замужем. С дочерью. Смотрела с безоговоркой – это возбуждало. Он позволил ей влюбиться. И поехал дальше – в Париж.

А она осталась беременна.

Делай аборт. Послал денег. Писал ровно, вежливо. Он хотел оставить после себя след, но не обязательства. Деньги она взяла. И решила по-своему. Родила сына. Назвала Владимиром. Через три месяца – смерть.

Она написала: Володик скончался не случайно. Ты его задушил, когда приехал посмотреть наследника (какое от тебя наследство, Володя?). Я кричала. А ты молчал.

Только Чикаленку нашкряб: "В последнее время у меня было много тяжелых переживаний... сын... умер при обстоятельствах. Чувствую себя очень плохо."

Ему действительно было плохо. Он потерял баланс, комфорт, сопротивление. Но был доволен — потому что снова мог писать. Создатель должен страдать.

И написал. Memento. Пьесу о художнике, который оставляет нежелательного ребенка в холоде, потому что он мешает свободе. Ребенок умирает. Люся прочла. И умолкла.

А потом снова написала: беременна вторично. И снова от Володички. Успешно тогда навестил "наследника".

На этот раз она "сама решила вопрос". Аборт. Не остановил. Не вмешался. Даже не спросил.

Второй шанс. Упущено.

"Детей надо заводить с теми, кого любишь! А я тебя, Люся, не люблю и ничего тебе не виноват." И уехал – в Париж.

Там встретилась новая любовь. Розалия Лифшиц. Дочь купца. Европейское образование. Врач. Прочная, умная, неординарная. Он называл ее Коха, потому что Кохана. Она выучила украинский, жила с ним как с мужем, которого нужно терпеть, поддерживать, лечить.

Он как жест доверия предложил свободный брак. Это был не диалог – диктат. Оставил право изменять. Потому что художник. Ибо гений.

Он всюду кричал, что любит Розалию. Писал, говорил, вспоминал. Но это была такая же любовь, как его партийность в Лукьяновке: красивый вслух, пустой на деле. Не преданность – риторика.

И Бог снова коснулся его жизни.

Розалия забеременела. Володя ждал ребенка. Готовился к отцовству. Но сверху Бог решил по-другому.

Дикая боль. Внематочная. Разрыв трубы. Угроза жизни женщины.

Врачи вырезали все. Стерильность навсегда. Точка.

На Володю снова взошло вдохновение. Буквы били, как игла швейной машинки.

Вдогонку Memento с мертвым ребенком появился Курносый Мефистофель — с Клавдией Петровной, презирающей матерью. Которая берет деньги, но аборт не делает. Рожет ребенка в браке — от любовника, желающего убить ребенка.

Потом – по-своему. Наташа, у которой нет ни одного завтра.

У него было три шанса.

Появившийся без разрешения ребенок — и умер.

Ребенок, которого он решил не заметить, и которого убили без него.

Ребенок, который мог стать его, но уже не станет ничьей.

Две женщины. Три попытки.

Три жизни, которых он не принял.

Вместо этого — написал.

Памятка.

Курносый Мефистофель.

По-своему.

Три текста. Три тени.

Его ответ на дар.

Симона не было ни в одном из них.

Бог же молчал.

Смотрел сверху.

Улыбался.

Так, как улыбаются боги, когда знают:

все было дано.

И все потеряно.

Добровольно.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Люся (Людмила) Гольдмерштейн в девичестве Максимович. Из тех же Максимовичей, где были профессора, историки, Шевченко рисовал портреты членов семьи, а дед был первым ректором Киевского университета. Люся на украинском почти не разговаривала, но пыталась писать.

> ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО Л. Гольдмерштейн к В. Винниченко. Он уже жил с Розалией.

"Верю, что тебя любят, верю, что ты, наконец, встретил свой "идеал". Всему верю, только одно меня сводит с ума: у тебя будут дети? Иначе я не понимаю слова "семья".

ЛЕСЯ

Саймону 32 года.

Москва. Второй Волконский пров.

1911 г., 25 октября.

Это произошло вечером.

Комната была полутемная - только желтое пятно керосиновой лампы на столе.

Симон сел к письменному столу.

Написал ровно:

"Вероятно из газетных ведомостей, а может и из каких-то частных источников, Вы слышали о мероприятиях украинской колонии в Москве…" [реальное письмо, орфография реальна].

Оля вошла тихо, держась за живот. Была немного ниже его, округлая, нежная. Тонкие руки. Белые волнистые волосы падали на плечи, а с мягкого лица смотрели большие черные глаза. Они делали ее выражение остроконечным — не жестким, а цельным. Она шла медленно, осторожно, имея в себе самое дорогое в мире.

По полу тянулась тонкая, едва заметная струйка воды — прозрачная, как тень. Она остановилась, оперлась о косяки, слегка согнулась. И тогда посмотрела на Симона. Просто, спокойно. Как смотрит тот, кто давно любит и уже не нуждается в словах.

– Воды отошли, – сказала она.

Симон не понял сразу. — Еще рано, еще несколько недель? Может, показалось? Полежи. Пройдет…

Оля скривилась, прижалась лбом к двери и прошептала: — Kurwa mać… Почему мне никто не говорил, что будет так больно?

Ей никто не сказал, потому что было некому. Сироты. Мать умерла в родах. Есть только дальние родственники в родной Полтаве и кто-то еще в