Запретная связь - Геннадий Геннадьевич Сорокин

угрозой. Я и еще три мужика не задумываясь бросились устранять аварию. Устранили. Двое умерли на другой день в больнице, еще один — через месяц. Я каким-то чудом выжил, откачали врачи, но на ноги толком поставить не смогли. Оглядываясь назад, я все думаю: на кой черт я полез завинчивать заглушки в трубопроводе до приезда пожарных? В цехе было почти полторы сотни рабочих. Они, увидев фонтан ядовитой жидкости, бьющий из трубы, разбежались кто куда и остались живы, а мы… Что мной двигало в тот момент? Желание прославиться или юношеская бравада: «Посмотрите, какой я герой! Ничего не боюсь! Без респиратора по ядовитым лужам бегать могу». Набегался, мать его!

Арнольд снова посмотрел на часы и воскликнул:

— Где она, сволочь, ходит? Давно уже должна быть дома.

«У него заканчивается жизненный ресурс на сегодня, — догадался Мустафин. — Без допинга он впадет в истерику, но я ничего не могу поделать! Знал бы — привез бы с собой бутылку портвейна».

— Есть у меня кое-что, — внезапно охрипшим голосом сказал хозяин и, с трудом переставляя ноги, ушел в гостиную.

Вернулся он с флакончиком «Тройного» одеколона, в котором содержимого было совсем немного, пальца на два от донышка. Арнольд попросил гостя достать с полочки небольшую чашку.

— На крайний случай держу, — нисколько не стесняясь гостя, объяснил Осипов. — Сегодня можно! Наташка в прошлый раз искала эту заначку, да не нашла!

Арнольд вытряс остатки одеколона в чашку, разбавил водой. Жидкость мгновенно помутнела, на поверхности выступили масляные пятна. Мустафин отвернулся. Арнольд одним глотком опрокинул одеколон, налил в чашку воды, запил, откашлялся. Когда Мустафин снова повернулся к нему, Осипов был уже пьян.

— Вот что я тебе расскажу! — продолжил исповедоваться он. — Через три года после аварии я почувствовал, что с каждым днем все больше и больше теряю мужскую силу. Импотентом становлюсь, короче говоря. Наташка была еще женщиной хоть куда, на нее мужики на улице засматривались, а я уже начал увядать, как подрубленный сорняк под палящим солнцем. Я понял, что со мной происходит, и говорю ей:

«Наташа! Заведи себе любовника, но только так, чтобы я его не видел и о нем ничего от тебя не слышал. Ты женщина молодая, привлекательная, тебе надо жить полноценной жизнью, а я как-нибудь обойдусь».

Еще одно условие я поставил: чтобы она меня не бросала и вела со мной себя так, словно ничего не случилось. Несколько лет мы жили душа в душу, словно ничего между нами не произошло и разговора про любовника не было. Она где-то развлекалась на стороне, но дома всегда была вовремя и меня ни в чем не попрекала. Пару лет назад я заметил, что она изменилась. Вначале только по глазам было видно, что она устала от меня, а потом она начала срываться раз за разом. Если бы ты знал, как мне обидно в эти моменты бывает! Я же ничего поделать не могу. Я не могу снова стать молодым и здоровым. Я каждый день глотаю по горсти таблеток, но лучше не становится ни на йоту. Я вижу, я же не слепой, я вижу, что она ждет, когда я умру и освобожу ей квартиру. Иногда она молча замирает посреди комнаты, внимательно осматривает обстановку и прикидывает, как после моей кончины расставит мебель, что выбросит на свалку, а что прикупит в новую семью. Ты не знаешь, она уже себе другого мужа нашла или еще нет? Наверное, нашла. Но ты, Саня, о Наташке плохо не думай! Она заботится обо мне. Если бы не она, то я бы давно уже…

Хозяин прервался на полуслове, замолчал. По небритым щекам его побежали слезы от жалости к самому себе и к жене, вынужденной мучиться в одной квартире с полуживым инвалидом. Чтобы Арнольд не разрыдался и не испортил предстоящую встречу с Осиповой, Мустафин спросил:

— Давно Наташа тебе каждый день по бутылке портвейна приносит? Сопьешься же к чертовой матери!

Хозяин перестал плакать и пьяно расхохотался.

— Ты о чем, Саня? Я уже мертвец. У нас, у покойников, цирроза печени не бывает. Я уже давно без бутылки спать не могу. Если не выпью, то всю ночь до утра ворочаться буду, вспоминать, каким красавцем я был в молодые годы и как все рухнуло в один миг. От этих ночных воспоминаний…

В дверь наконец-то позвонили. Хозяин, прихрамывая, пошел открывать. Мустафин остался на кухне. Щелкнул замок. В прихожей раздался раздраженный голос Осиповой:

— Что за гадостью от тебя несет? Одеколон выпил? Не мог меня дождаться?

— Наташа! Такой повод был выпить! У нас гость.

Мустафин вышел из кухни. Осипова с недоумением уставилась на него. Арнольд, не заметивший перемены в настроении жены, продолжил рассказывать о необычных событиях, произошедших этим вечером.

— Прикинь, Саня трико принес, которое мы с тобой потеряли.

Мустафин рукой указал на трико на спинке стула, чтобы у хозяйки не осталось сомнений, о какой одежде идет речь.

— Ты что, пустая пришла? — спросил Арнольд, не увидев в руках жены заветной сумки с бутылкой. — Мне что, подыхать сегодня, что ли?

— Да подожди ты! — оттолкнула мужа с дороги Осипова. — Напьешься еще, успеешь.

Она подошла к Мустафину.

— Все кончено, Наташа! — тихо сказал начальник милиции. — Ты проиграла.

— Подожди меня здесь, или он нам не даст поговорить, — так же тихо ответила завхоз и пошла в спальню.

Первым желанием Мустафина было пойти следом, но он не двинулся с места.

«Что она в спальне может сделать? — подумал он. — Таблетки у нас. В окно она выбрасываться не будет, так что пускай идет, если ей это так надо».

Осипова вернулась в гостиную, держа в руках бутылку «Агдама», которую прятала на непредвиденный случай. Сегодня как раз был такой — она не успела по дороге зайти в винный отдел и купить мужу бутылку на вечер.

— Держи! — сказала она супругу.

Арнольд, схватив бутылку, тут же забыл и о жене, и о госте. С портвейном в руках он ушел на кухню, достал нож, стал срезать по кругу пластмассовую пробку с горлышка бутылки.

— Видишь, как я живу? — тихо спросила Осипова.

— Наташа, только не пытайся меня разжалобить, хорошо? — попросил Мустафин. — Ты знала, на что шла, когда стала таблетки распространять. Но это-то полдела! Алексеев! Вот тут ты маху дала, ничего не скажешь!

— Ты понимаешь, — перебила гостя завхоз, — что Арнольд без меня и недели не проживет?

Мустафин мог бы откровенно признаться, что ему жизнь когда-то знакомого по юношеским шалостям паренька совершенно безразлична, но он, не желая нарушать установившийся контакт