Письма - Екатерина Сиенская

Художественные средства, используемые Екатериной в письмах, в целом довольно просты и безыскусны, риторика, если понимать ее как обдуманный и сознательно вырабатываемый стиль, отсутствует[664]. Образность, как правило, заимствована из Священного Писания. Екатерина постоянно обращается к Новому Завету, цитирует его, использует его образы. При этом речь идет не о строгой цитации, а о воспроизведении по памяти, о пересказе своими словами, о контаминации разных отрывков, их расширении и пояснении применительно к конкретным случаям. Ее сознание погружено в евангельские тексты, и она постоянно обращается к ним в своих письмах, похоже, не всегда замечая, что цитирует. Вот несколько характерных примеров: «Господь принимает не людей, а святые желания, и любовь Его простирается на праведных и на грешников» (письмо 94 в нумерации итальянских изданий). Здесь соединяются два разных новозаветных текста: «Истинно познаю, что Бог нелицеприятен» (Деян. 10: 34) и «<...> ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф. 5: 45). Или: «Скорблю смертельно, что тиран свободной воли превратил Вас из сада <...> в лес» (письмо 313 в нумерации итальянских изданий) и «душа Моя скорбит смертельно» (Мф. 26: 37).

В своих письмах Екатерина на редкость экспрессивна. Ее внутреннее горение и устремленность к Богу, с одной стороны, и «желание» («desiderio») передать эту любовь людям и побудить их исполнять волю Божию — с другой, определяют эмоциональный накал писем. Восклицания, вопросы, повторы и логическое выделение — все эти приемы служат цели убеждения, отражают интенсивность чувства, целеустремленность.

«О самолюбие и рабский страх! Ты ослепляешь взор разума и не даешь познать истину» (письмо 29 (123), с. 146 наст. изд.); «О добродетели — сладостное и святое сокровище! Вы уверенно пролагаете себе путь повсюду — в море, на суше и посреди врагов вы ничего не боитесь, ибо в вас сокрыт Бог, вечная твердыня!» (письмо 32 (131), с. 160 наст. изд.); «Итак, устремляйтесь вперед, мужественно, с истинным и святым упорством!» (письмо 35 (115), с. 172 наст. изд.).

«Воспрянем же, перестанем почивать на ложе небрежения, уже настало время вложить сокровище в сладостный товар. И знаете, в какой?» (письмо 32 (131), с. 160 наст. изд.); «Когда мы уходим из этой жизни, наши тяготы кончаются. А сколь велико наше время?» (письмо 36 (264), с. 176 наст. изд.).

«Отверзите, отверзите очи разума и обратите их на всемогущество вечного Отца <...> Любите друг друга, любите друг друга, любимейшие и дражайшие мои дочери; пусть вас соединяют узы истинной и горячей любви» (письмо 37 (153), с. 181—182 наст. изд.).

Нередко Екатерина прибегает к антитезе — распространенному в религиозной литературе приему, отражающему основное противоречие земного и небесного, телесно-материального и духовного. Екатерина же использует антитезу и в целях убеждения, ей важно поразить своего адресата, заставить его понять неизбежность того выбора, к которому она его побуждает, осознать, что противоположное решение гибельно.

Человек ненасытно жаждет долгой жизни, а она коротка; стремится он и к здоровью — а ведь нам часто случается болеть. <...> О, сколь глуп, дражайшие сестры и дочери, тот, кто предается любви к этому ничтожному господину — миру, которому нельзя доверять. Он исполнен обмана, и всякий, кто доверяет ему, оказывается обманут! Мир предстает нашему взору прекрасным, а на самом деле он грязен; он хочет показать нам, что надежен и постоянен, а ведь сам меняется. Мы это ясно видим, ибо сегодня мы богаты, а завтра бедны, сегодня — господа, а завтра вассалы, сегодня — живы, а завтра умерли (письмо 36 (264), с. 173—174 наст. изд.).

Чрезмерная экспрессивность порой приводит к несоблюдению синтаксических правил (например, к нарушению согласования между герундием и подлежащим). Частые приемы — эллипсис и гипербат; пропуск членов предложения и изменение привычной синтаксической структуры иной раз в большей степени способствуют выделению главного, чем последовательное проговаривание мысли.

О carissima figliola, e non vedi tu che noi siamo un arbore d’amore perché siamo fatti per amore? Ed è si ben fatto questo arbore, che non è alcuno che ‘1 possa impedire che non cresca, non tollergli il frutto suo, se egli non vuole. E hagli dato Dio a questo arbore uno lavoratore, che l’abbia a lavorare, però che gli piace; e questo lavoratore è il libero arbitrio. E se questo lavoratore l’anima non l’avesse, non sarebbe libera[665] (письмо 113 в итальянских изданиях).

Метафорика в письмах, в целом традиционная для религиозных текстов, тоже подчинена общей цели эмоционального воздействия на читателя. Она отсылает читателя к первоисточнику, прежде всего к Священному Писанию, и одновременно помогает уяснить внушаемую Екатериной мысль: «Свет любви приводит душу в порт спасения, извлекает ее из грязи ничтожества и рассеивает в ней всякий мрак себялюбия» (письмо 26 (83), с. 133—134 наст. изд.). А вот как она изображает самонадеянность: «Это червь, скрывающийся под корнем древа души нашей; и коли человек не убьет его ножом ненависти, червь так подточит корень, что дерево или искривится, или упадет» (то же, с. 136 наст. изд.).

Разнородная лексика, используемая Екатериной — высокая и низкая, литературная и народная, абстрактная и конкретная, — не выглядит диссонансом;