Мыслить как японец. Как японская культура учит слышать себя - Нина Альбертовна Воронина

пор не понимают, что эти явления не являются чисто японскими, они просто начались в Японии, которая, так уж сложилось, первой столкнулась со всеми проблемами постиндустриального общества. Одинокие пожилые люди уходят в мир фантазий, чтобы исполнять мечты, которые нельзя претворить в жизнь (сложно без посторонней помощи разбить сад). Разработчики гача-игр придумывают механики, которые позволяют целевой аудитории реализовать свои желания: например, общаться с другими игроками, совместно участвовать в игровых событиях, «ходить в гости» друг к другу.

孤独死。 Одинокая смерть

Через все абзацы, посвященные пожилым людям, в этом тексте красной нитью проходит одна и та же мысль: старики одиноки. Они одиноки везде и всегда, но в Японии проблема стоит особенно остро из-за большого числа пожилых людей и тенденции к распаду семей. Путь к смерти, который может быть наполнен различными увлечениями, путешествиями, а также уходом от реальности в мир азартных игр или собственных фантазий, часто бывает одиноким. И сама смерть становится социальной проблемой, когда пожилые люди оказываются в изоляции и не могут найти поддержки и утешения в последние дни своей жизни.

Данное явление получило название кодокуси (孤独死). Мне кажется, что в скором времени термин kodokushi будет включен в международные статистические отчеты так же, как и термин karoshi.

Смерть одинокого человека дома, когда труп обнаруживается не сразу – вот что описывает кодокуси. Ситуация не то чтобы совсем удивительная или невероятная, но довольно жуткая. В связи с ростом числа хикикомори и популярности уединенного образа жизни после пандемии кодокуси постепенно перестает быть «прерогативой стариков». Пока нет единого мнения, следует ли считать самоубийства кодокуси. Оставим этот вопрос социологам и интересующимся статистикой.

自殺。 Самоубийства

В XX веке не только у японских, но и у некоторых западных «теоретиков» возникла даже целая концепция, поэтизирующая самоубийство чуть ли не как специфическую особенность японской нации, как нечто возвышенное, прекрасное. «Повесть о доме Тайра» тоже рисует сцены самоубийства (правда, харакири здесь отнюдь не единственный способ свести счеты с жизнью), но только как акт отчаяния, совершаемый в безвыходном положении: самураи XII века хорошо знали, что плен равнозначен смерти, только более мучительной…

Ирина Львова, предисловие к «Повести о доме Тайра»

Хикикомори – это, в определенном смысле, самоубийство социальное, но проблема самоубийства физического в Японии реально существует, и мы не можем о ней не поговорить.

В определенный период современной истории, в XX веке, уровень самоубийств в стране был настолько высок, что это стало частью национального стереотипа. Сейчас ситуация поменялась, Япония больше не возглавляет рейтинг стран, где люди часто кончают с собой. Однако стереотип возник не на пустом месте: добровольный уход из жизни – часть японской культуры, хоть и очень темная. Удивительно, но эта практика сопровождала японцев на протяжении многих веков!

Так получилось во многом потому, что в синто-буддийской картине мира, в отличие от христианской, самоубийство не рассматривается как грех.

В Японии традиции, связанные с самоубийствами, имеют глубокие корни. Ранее мы обсуждали архаичную практику оставлять стариков умирать в горах, а также говорили о кароси. Известны истории из самурайской Японии, когда хозяин мог приказать вассалам сделать сэппуку. Одной такой истории мы уже коснулись в главе, говоря о Сэн-но Рикю. Кстати, харакири и сэппуку записываются одними и теми же иероглифами в разном порядке; принципиальной разницы между двумя терминами нет, это синонимы.

Сегодня нередки случаи самоубийств среди хикикомори. Выпавшие из социума люди действительно страдают, а безразличие окружающих воспринимается ими как форма остракизма. Кончают с собой и подростки, которых травят в школе, к сожалению, это тоже не редкость.

В японском обществе существовали ситуации, когда конфликт между долгом и честью можно было разрешить только через добровольную торжественную смерть. Совершенное должным образом самоубийство позволяло человеку очистить свое имя и оставить о себе добрую память. Это был не жест отчаяния или унижения (такое толкование появилось только в XX веке и не для всех случаев), а благородный поступок.

В позднем Средневековье в Японии получила популярность практика двойного самоубийства – синдзю:. Синдзю: совершали пары, которые понимали, что не могут быть вместе из-за обстоятельств (чаще всего социального характера). Так влюбленные демонстрировали свою преданность. Они надеялись встретиться в следующей, более счастливой жизни (буддийская идея о цикле смертей и перерождений в данном контексте приобретает мрачный оттенок).

Наверняка многие сейчас вспомнили финал «Ромео и Джульетты». Однако в этой пьесе главные герои принадлежали к знатным семьям. В Японии синдзю: были распространены не в благородной, а в мещанской среде. Нередко мужчины сводили счеты с жизнью вместе с девушками из «веселых кварталов». Романтизацией таких самоубийств занимались в основном авторы, воспевавшие городскую культуру эпохи Эдо. К ним можно отнести Тикамацу Мондзаэмон. Тикамацу Мондзаэмон – «японский Шекспир», знаменитый драматург XVII века, который писал пьесы для театров кабуки и бунраку[73].

Самая известная пьеса Тикамацу, посвященная синдзю:, – «Самоубийство влюбленных на острове Сонэдзаки», – основана на реальных событиях. Популярность произведения, а также истории, описанной в нем, привела к волне подражающих самоубийств. Это явление социологи называют эффектом Вертера. Оно возникает, когда люди решают свести счеты с жизнью, прочитав о случае суицида в СМИ или в художественном тексте.

До реставрации Мэйдзи[74] самоубийство было способом избежать унизительной казни, плена или другой мучительной смерти, а также способом очистить имя. Для влюбленных оно являлось клятвой в вечной любви. В XX веке на первый план вышел мазохистический компонент самоубийства: прощание с жизнью начало трактоваться как крайняя форма аутоагрессии, вызванной провалом или неудачей.

Можно вспомнить, что в конце XIX – первой половине XX века в среде интеллектуалов самоубийство было способом бегства от скуки или бегства от провала «в миру». В японской литературе того времени скука и меланхолия описываются не через конфликт между реальностью и фантазией, как в западной литературе, а через изначальную неудачу, отторжение и последующую замкнутость. Мне кажется, русскому человеку такой взгляд на скуку тоже понятен.

Из главы 1 мы знаем, что в Японии есть специальное место, куда люди приезжают, чтобы лишить себя жизни. Факт, безусловно, печальный, но сегодня число тех, кто решается покончить с собой, постепенно становится меньше благодаря действиям власти. Государство, обеспокоенное происходящим, решило проблему, приняв действительно эффективный закон, который опирается на особенности менталитета японцев, а