Рунный круг в сказках и мифах. У источника Урд - Елена Константиновна Прудиус

и чудовище, Аленьком цветочке и Финисте — ясном соколе. Там драма разыгрывается на другой стороне этой медали. В лес-Бездну идет женщина, чтобы достичь любимого мужчины. Таким образом, Бездна — некая всеобщая мама-папа, у которой и дочки и сынки без разбору. Я бы сказала, что Бездна находится в досексуальной зоне бытия, где еще нет "иксов" и "игреков", где размножается простым делением первичная протоплазма. А женские ассоциации возникают просто потому, что женщины к ней (Бездне) остались как-то ближе, выполняя более насыщенную биологическую функцию вынашивания и деторождения.

Для меня важен еще один аспект женского веера. Наиболее насыщен "женскими" рунами второй атт (вторая восьмерка старшего футарка), та, которую связывают традиционно либо с именем белого аса Хеймдалля — стража радужного моста Биврест, того, что соединяет Мидгард с Асгардом, либо с Хель, владычицей обители мертвых. Мне ближе вторая версия, т. к. область Нави наиболее вероятно относится именно к этому атту. Хеймдалль же тот, кто охраняет светлый мир от вторжения сил Тьмы, он препятствует смешению двух важнейших сутей, которым положено существовать раздельно, погранично, как свету и тени. Женщина всегда, во всех культурах, соотносилась с символикой ночи, а мужчина — дня. До сих пор солнечная суть мужчины связывается с его ликом, со всех сторон окруженным лучами волос. Как солнце. А женщина окружена лучами волос лишь наполовину. Как луна. Женщина биологически — прирожденная тьма, утроба. Но и для нее есть путь в область Прави и Яви. И самый простой и естественный — через материнство. Из Ночи в День рождается дитя, которое традиционно проходит обряд принятия людьми, богами, богом единым в монотеизме, обретает покровительство мира Прави и мира явленного. Его мать, таким образом, становится мадонной с младенцем, вся ее суть просветляется, облагораживается, одухотворяется. Судьба женщины с подавленным или деформированным инстинктом материнства может быть трагичной и для нее самой и для ее ребенка. Мы сейчас видим множество таких исковерканных судеб спившихся матерей и их брошенных детей. Если у мужчины всегда есть шанс пройти духовный рост посредством других видов созидания (не только родить сына, но и дом построить, посадить дерево), то у женщины… также есть такая возможность, но природа все же ее основательно зациклила на материнстве, которое является слишком специфической и необходимой для природы функцией. Его очень трудно заменить другим созидательным процессом. В этой связи я привожу отрывок из "Педагогической поэмы" А.С. Макаренко. "В деле перевоспитания нет ничего труднее девочек, побывавших в руках. Как бы долго ни болтался на улице мальчик, в каких бы сложных и незаконных приключениях он ни участвовал, как бы ни топорщился он против нашего педагогического вмешательства, но если у него есть — пусть самый небольшой — интеллект, в хорошем коллективе из него всегда выйдет человек. Это потому, что мальчик этот, в сущности, только отстал, его расстояние от нормы можно всегда измерить и заполнить. Девочка, рано, почти в детстве начавшая жить половой жизнью, не только отстала, — и физически и духовно, она несет на себе глубокую травму, очень сложную и болезненную. Со всех сторон на нее на-правлены "понимающие" глаза, то трусливо-похабные, то нахальные, то сочувствующие, то слезливые. Всем этим взглядам одна цена, всем одно название: преступление. Они не позволяют девочке забыть о своем горе, они поддерживают вечное само-внушение в собственной неполноценности. И в одно время с усекновением личности у этих девочек уживается примитивная глупая гордость. Другие девушки — зелень против нее, девчонки, в то время когда она уже женщина, уже испытавшая то, что для других тайна, уже имеющая над мужчинами особую власть, знакомую ей и доступную. В этих сложнейших переплетах боли и чванства, бедности и богатства, ночных слез и дневных заигрываний нужен дьявольский характер, чтобы наметить линию и идти по ней, создать новый опыт, новые привычки, новые формы осторожности и такта".

От хлебного Духа через тельца к человеку

"Мы источник веселья — и скорби рудник. Мы вместилище скверны — и чистый родник. Человек, словно в зеркале мир, — многолик. Он ничтожен — и он же безмерно велик". Омар Хайям

Мы увидели, что в рунном круге сути растительная, животная и человеческая вальсируют, сменяют друг друга перед лицом наблюдателя. Если Манназ и Лагуз напоминают нам о человеке в его высокой духовности, то уже следующая Ингуз плодородна, как разлив Нила, дающий жизнь посевам. Только мы узрели респектабельного и мирного домохозяина в руне Фе, как следующая же Уруз являет нам образ дикого быка. И так далее. Целая череда перевоплощений в одном цикле жизни. Как только процесс развития начинает благостно стагнироваться на просветленном человеческом облике, как в него грубо вторгается Утгард, внешний мир, с табунами своих козлов, быков и прочих скотов, чтобы содрать с героя его незапятнанные покровы сверхчеловека и комфортабельные маски лояльного гражданина. Не будет тебе вечного покоя — дудки-фигушки! Вставай и опять отправляйся развиваться куда-то еще дальше, если хочешь остаться в живых, конечно.

Фрезер описал эту цикличность на примере культа Диониса. Дионису греки поклонялись как богу растительности, виноградной лозы. Другие народы аналогично поклонялись хлебному Духу. Но так же Дионис изображался в виде козла или быка, одним из его эпитетов был "благодетельный телец". Известны и его вполне антропоморфные ипостаси в ореоле виноградных листьев. Причем, козлорогому Дионису приносили в жертву козлов, а быковидному — быков. По обычаю, бог должен был отведать приносимую ему жертву, т. е. самого же себя (вспомним бой на Калиновом мосту). Диониса-козла даже изображали пьющим теплую козью кровь. Иными словами, вкусить свою же плоть было самоуничтожением с одной стороны, с другой стороны — превращением в плотоядного человека. Это отражало процесс эволюции виноградной лозы в козла, а козла в человека. Когда же бог становился вполне антропоморфным, его приносили в жертву Хлебному Духу, чтобы получить хороший урожай. Этот обычай бытовал у южноамериканских ацтеков. Во время Токсталь, самого крупного праздника года, который по нашему календарю приходился на конец апреля (что соответствует по времени Пасхе), в жертву приносили юношу, которому целый год до этого воздавали божеские почести. Бог возвращался в