Чикаго - Аля Аль-Асуани

Он понимал, что встреча с президентом может перевернуть его жизнь. От высокопоставленных государственных чиновников он много раз слышал, что именно так у них сложилась счастливая судьба — присутствовали на встрече с президентом, произвели на него впечатление, запомнились ему, и в скором времени он назначал их на ответственные должности. Это действительно важный момент, когда малейшие детали играют решающую роль. Оторванная или не до конца застегнутая пуговица, криво повязанный галстук, грязные или просто не начищенные до блеска ботинки — любая мелочь может испортить впечатление президента и отрицательно сказаться на будущем Дананы.

Была и другая причина такой его озабоченности внешним видом: он хотел доказать себе, что ему нет дела до Марвы, которая, как он обнаружил, в прошлый вторник не ночевала дома. Спросонья он в растерянности искал ее по квартире, пока наконец не наткнулся на приклеенную к дверце холодильника записку. Большими неровными буквами она в спешке написала: «Я уехала в Египет. По поводу развода с тобой свяжется мой отец».

Ему стоило больших усилий выстоять после такого удара. Он сказал себе, что не был с ней счастлив и ему не составит особого труда найти десяток женщин лучше. Он даст ей развод, как она хочет, но она должна будет заплатить за причиненное ему несчастье (а также возместить понесенные расходы). Через несколько дней после того, как она сбежала, ему позвонил хаджи Нофель и начал говорить о судьбе и о том, какой большой грех развод. Данана отвечал ему, что Марва, сбежав из дома, его опозорила и ему нужно время, чтобы оправиться от удара. Он обещал с ним встретиться, когда вернется в Египет, поговорить как мужчина с мужчиной и обсудить требования каждой из сторон. Данана специально употребил слово «требования», чтобы подготовить хаджи к мысли о том, что он будет требовать денег. Конечно, будет! Его жизнь, имя и репутация пострадали из-за капризной Марвы. Он уже решил (руководствуясь алчностью, маскируемой под гнев), что запросит за развод миллион египетских фунтов. Для такого человека, как хаджи Нофель, миллион ничего не значит. Данана положит их на депозит в Национальный банк и будет ежегодно иметь с этого неплохой процент. «Как ни крути, ты, Нофель, а заплатишь мне миллион. Если откажешься платить или твоя дочь подаст на меня в суд, я покажу тебе другое свое лицо… Я такое, сукин сын, на каждом углу буду о ней говорить, что на ней никто не женится. Скажу, что она уже была не девственница!»

Данана принял решение, успокоился и сосредоточился на подготовке к визиту президента. Он долго думал о моменте встречи. Что он должен сделать, когда увидит президента? Что сказать? Сколько раз поцеловать в щеку? Как долго сжимать его руку при рукопожатии?

Со всеми стоящими в ряду президент здоровался за руку. Когда подошла очередь Дананы, он кинулся к президенту, обнял его, расцеловал в обе щеки и громко закричал, как крестьянин:

— Да хранит вас Господь на благо Египта! Я ваш верный сын Ахмед Абдель Хафиз Данана из деревни Шухада провинции Мануфия.

Он решил выставить себя смешным простолюдином, чтобы доказать президенту не только свою любовь, но и то, что он настоящий египтянин. Данане повезло — на лице президента появилось удовлетворение. Это настроение тут же подхватили приближенные к нему лица, которые стали смотреть на Данану с расположением и симпатией. Президент положил ему руку на плечо и сказал:

— Значит, ты из Мануфии? Мы земляки.

— Это честь для меня, господин президент!

— Крестьянин до мозга костей! — громко рассмеялся президент.

Тут же защелкали фотоаппараты, и Данана, таким образом, удостоился чести появиться рядом с президентом в центральных газетах со следующим комментарием: «Господин президент шутит с одним из египетских аспирантов во время своего успешного исторического визита в США».

Президент прошел по коридору, за ним на расстоянии двух шагов скромно следовал посол, а затем, соблюдая дистанцию, полумесяцем все остальные встречающие. Просторный зал выглядел по-восточному — стены украшены резьбой и декорированы в исламском стиле, с потолка свешивались сверкающие хрустальные люстры. Изначально зал проектировался для лекций и показа фильмов, но сегодня в честь важного гостя здесь установили роскошную кафедру с букетами роз, а над ней повесили портрет президента в натуральную величину и плакат, на котором огромными арабскими буквами было написано: «Египтяне приветствуют в Америке лидера нации. Клянемся в верности во имя процветания и демократии». Все, что происходило в зале, транслировалось на большом экране у главного входа в здание консульства.

Гости, занявшие места в лекционном зале, беседовали друг с другом и обменивались шутками, возможно, чтобы скрыть свое волнение. Как только вошел президент, все встали, и зал разразился продолжительными аплодисментами. Данана подал группе аспирантов, которых посадил с правой стороны, условный знак, и они прокричали нараспев приветствие президенту, хлопая в ладоши, как их научили. Волна возгласов нарастала, пока президент не выставил перед собой обе руки, что означало: «Довольно. Благодарю».

Никаких неожиданностей не было, кроме случая, произошедшего через минуту. Некоторые из присутствующих встали и попросили сфотографироваться с господином президентом. Президент ответил на их просьбу и приказал охране пропустить. Каждый поздоровался с президентом за руку, и все, гордые, встали вокруг него для съемки. К ним подошел фотограф президента с новейшей камерой — это был полный лысый пятидесятилетний мужчина. Как потом выяснилось, он был новичком, и решение о его первой командировке в команде президента было принято лишь потому, что старый фотограф заболел. Президент и стоявшие вокруг него изобразили улыбку на камеру, однако время шло, а фотограф все пытался настроить камеру и не сделал еще ни одной фотографии. Вдруг он махнул рукой со словами:

— Пожалуйста, господин президент, встаньте немного правее.

Зависла глубокая угрожающая тишина. Президент не сошел со своего места. Его взгляд был устремлен вверх, как будто он разглядывал что-то на потолке. Было известно, что так он выражал свое недовольство. Когда ему что-то не нравилось, он запрокидывал голову, и все вокруг должны были принять меры к исправлению ситуации. То ли фотограф оказался несообразительным, то ли он подумал, что президент его не расслышал, но он оторвался от камеры и громко попросил:

— Господин президент… Вы не помещаетесь в кадре… Немного правее, пожалуйста…

Не успел он произнести последнее слово, как получил звонкую пощечину. Глава протокола вырвал у него камеру и швырнул ее в сторону. Аппарат разбился о пол вдребезги. Он схватил фотографа за воротник и зарычал:

— Как ты смеешь указывать президенту, как стоять, сукин сын! Даже если весь Египет перевернется, президент будет стоять, как стоит. Убирайся, скотина!

Он с силой толкнул фотографа в спину и дал ему ногой такого пинка, что тот еле удержался на ногах и поспешил к выходу, испытывая и шок, и унижение, а глава протокола продолжал изливать на него свой гнев. Люди, попросившие сделать снимок, расступились и от греха подальше решили вернуться на свои места, как будто ничего не произошло. По выражению лица президента было видно, что он доволен тем, как поступили с наглым фотографом. Он обвел все вокруг тяжелым, почти неподвижным взглядом, словно всем своим видом подтверждая, что он безупречен, и пошел к трибуне в напряженной тишине, которая тут же была нарушена раскатистой волной аплодисментов.

Президент сел в роскошное кресло, и встреча началась с того, что бородатый Маамун прочитал отрывок из суры «Аль-Фатх»: «Воистину, Мы даровали тебе явную победу». Вновь раздались возгласы и аплодисменты, и президент, положив перед собой на трибуну бумагу, стал читать текст, написанный крупными буквами — очками перед камерой он никогда не пользовался. Он рассказал об успехах, которых невозможно было достичь без Божьей помощи и сил великого египетского народа, и закончил свою речь обращением к аспирантам, сказав, что каждый из них является послом своей страны, о которой должен радеть и умом, и сердцем. Его выступление было традиционно скучным, как все, что писал для него Махмуд Камель — главный редактор издания правящей партии «Родина». Как только президент закончил, снова раздались аплодисменты и возгласы, организованные Дананой, который вошел в раж и размахивал руками. Артерии на шее напряглись, и он кричал что было мочи: «Да здравствует президент! Да здравствует наш герой войны и мира! Да здравствует основатель нового Египта!»

Затем последовали приветственные речи посла, консула и, наконец, президента Союза египетских учащихся Ахмеда Дананы. Голос его звенел:

— Мы обещаем Вам, господин президент, что будем любить отечество так, как Вы нас учите. Мы последуем Вашему примеру и будем работать, как Вы, не щадя себя, так же достойно и честно, как Вы. Да хранит Вас Бог. Вы сокровище, Вы мощь Египта!