Чикаго - Аля Аль-Асуани

Американцы проводили свои приглашения через лазерные устройства, которые подтверждали достоверность, египтяне же проходили дополнительные процедуры. С их загранпаспортов делали копии и обрабатывали информацию на компьютере, чтобы узнать, не внесены ли эти люди в специальные списки госбезопасности. Затем офицер с дежурной улыбкой и проницательным взглядом детально расспрашивал их о личной жизни. Если офицер замечал смятение или противоречие, то приглашал их в соседний офис для дознания.

Меры безопасности были строги и беспощадны, как само правосудие, и одинаковы для всех, невзирая на ранг и статус. Даже старого чернокожего американца, буфетчика консульства Махоуни не пропустили, поскольку он забыл принести приглашение. Целых полчаса буфетчик напрасно упрашивал офицеров удостоверить его личность с помощью коллег, но они и слушать не хотели, пока он не съездил домой, а путь был неблизкий, и не привез приглашение. В глубине души египетские офицеры чувствовали величие и опасность своей задачи — обеспечить личную безопасность господина президента республики. Они любили его всем сердцем и произносили его имя с почтительным трепетом. Если бы они не стояли к нему так близко, то не пользовались бы всеми благами жизни и его влиянием. Они были связаны с ним настолько, что от его судьбы зависело и их будущее. Если бы с ним что-нибудь случилось, если бы на него было совершено покушение, как на предшественника, то жизнь их на этом бы и кончилась. Их уволят в запас, отдадут под суд и посадят за решетку, если власть перейдет к врагам (а врагов не счесть!).

Как только они расслаблялись или начинали скучать, эти тревожные мысли не давали им покоя, кололи как иглы, поэтому их всегда держали в форме. Верх преданности господину президенту символизировал генерал Махмуд аль-Манави, командующий Национальной гвардией, который вот уже полвека оставался рядом с президентом. Генерал был одним из тех немногих, кто пользовался стопроцентным доверием его превосходительства и даже терпел его непристойные шутки. Когда господин президент пребывал в хорошем настроении, он хлопал генерала по животу и говорил, смеясь, так, чтобы все слышали:

— Хватит уже жрать, аль-Манави! Ты скоро будешь как бык Апис!

Или кричал, хохоча:

— Пузо растет, а кончик сохнет!

И тогда лицо генерала светилось гордостью от чести, которой он удостоился, поскольку такая фамильярность от высочайшего лица есть знак доверия и симпатии, которой многие будут завидовать. Он склонялся и горячо шептал:

— Служу вашему превосходительству! Аллах послал вас Египту!

В то время как спецслужбы принимали все меры к обеспечению безопасности, на противоположной стороне улицы, на зеленой площади, примыкающей к озеру, собрались сотни египтян во главе с Наги Абдель Самадом, Карамом Досом и Джоном Грэхемом. Появление среди собравшихся человека с такой харизмой — к тому же немолодого американца, борющегося за права египтян, — подняло дух демонстрантов, и они стали выкрикивать лозунги и поднимать вверх плакаты, на которых по-арабски и по-английски было написано: «Освободите заключенных!», «Прекратите пытки!», «Нет притеснению коптов!», «Долой произвол!», «Египтяне хотят демократии!»

Выступления против президента во время его визитов на Запад не были новостью для офицеров национальной гвардии. Однако на этот раз они заметили, что демонстрантов слишком много и что они сильно шумят. Это заставило генерала аль-Манави забеспокоиться. Он подошел к главе американской службы безопасности и потребовал разделить людей на группы. Тот ответил:

— Это противоречит американским законам.

Аль-Манави улыбнулся:

— Мы можем это сделать, не неся никакой ответственности. Мои люди в штатском смешаются с толпой и сделают свое дело. Для прессы это будет выглядеть как обычная потасовка.

Американский офицер посмотрел на него, презрительно улыбнулся, показал рукой «нет», развернулся и ушел. Генерала аль-Манави взбесил ответ американца, но на конфликт он не пошел. По опыту генерал знал, что господин президент ничего так не боится, как проблем с американскими гражданами, какую бы незначительную должность они ни занимали. Его превосходительство всегда повторял:

— Правитель, провоцирующий американскую администрацию, — все равно что идиот, кладущий голову в пасть льву!

Никто не мог забыть истории, произошедшей с пресс-секретарем президента Наилем аль-Тохи. На одной из улиц в районе Маади он устроил ссору с чиновником из американского посольства: кто кому должен уступить дорогу. Такие столкновения среди автомобилистов случаются в Каире сплошь и рядом. Однако дело дошло до взаимных оскорблений на английском, после чего аль-Тохи вышел из себя и толкнул обидчика обеими руками в грудь. Американский служащий подал жалобу послу, который в свою очередь связался с администрацией президента и сообщил об инциденте. На следующий день в американское посольство пришло официальное уведомление о том, что господин президент крайне обеспокоен случившимся и требует провести немедленное расследование. В результате аль-Тохи отстранили от занимаемой должности за недостойное поведение.

Демонстранты были полны энтузиазма и в один голос, по-английски и по-арабски, требовали отставки президента. Их крики были похожи на раскаты грома. Разгневанный генерал аль-Манави наблюдал с другой стороны улицы. Он приказал офицеру, переодетому в штатское, перебраться на ту сторону и снять активистов на камеру с логотипом несуществующей телекомпании. Он решил отправить пленку спецслужбам, которые, изучив ее, установят личности митингующих и накажут их.

По мере того, как приближалось время прибытия господина президента все громче раздавались крики из толпы… Кортеж президента приближался, и уже можно было разглядеть все детали на его черном бронированном «мерседесе» и двух машинах с охраной — впереди и сзади. Генерал аль-Манави издал громкий, как вой сирены, крик: «Внима-а-ание!» Офицеры охраны тут же подтянулись и заняли свои позиции, нацелив оружие во все стороны, откуда можно было ожидать провокации. Кортеж сбавил скорость и остановился у входа. В мгновение ока личная охрана президента выпрыгнула и окружила его «мерседес» на таком расстоянии, чтобы держать его в поле зрения и одновременно не попасть в объективы телекамер. Некоторые из них были огромные, бритоголовые, с наушниками и направляли оружие во все стороны, откуда мог неожиданно появиться предполагаемый враг.

Глава протокола поспешил к президентской машине, открыл с поклоном дверь, и из автомобиля с медлительностью и важностью царской особы вышел президент со знаменитой безрадостной улыбкой на лице, которую он уже четверть века считал подходящей для прессы. Он был сама элегантность — в светло-сером костюме, галстуке в бело-голубую полоску и итальянской лаковой обуви с золотыми, притягивающими взгляды пряжками. Однако те, кто встречался с его превосходительством лицом к лицу, несмотря на почтение и страх, определенно чувствовали в его присутствии какую-то фальшь. О его крашеных черных волосах говорили, что это (полностью или частично) искусно сделанный парик. Кожа его лица, чтобы придать ей моложавый вид, была измучена всевозможным процедурами пилинга, шлифовки и ежедневными масками. На лицо было нанесено несколько слоев отличного макияжа, чтобы выглядеть моложе на фотографиях. Эта стеклоподобная, холодная, беспристрастная и отчужденная внешность, лишенная каких-либо следов пыли или пота, будто она была стерильной, создавала у присутствующих неприятное, отталкивающее чувство, подобное тому, что вызывает новорожденный, кажущийся бесформенным комком плоти, на котором все еще виден налет липкости плаценты. Президент, которому было больше семидесяти пяти, по рассеянности понимал происходящее не сразу. Он посмотрел на другую сторону улицы и помахал демонстрантам рукой. Когда же до него дошли их громкие требования об отставке, он развернулся и горделивой походкой пошел по направлению ко входу в консульство, теребя пуговицы на пиджаке (привычка, появившаяся с того времени, когда он сменил военную форму на костюм и обнаружил, что пуговицы на нем часто расстегиваются сами).

Президент приступил к церемонии приветствия встречающих согласно протоколу: посол Египта в США, египетский консул в Чикаго, Сафват Шакир, чье лицо выражало спокойствие и уверенность, поскольку все шло как полагается, и работники египетского посольства по старшинству. Последним в ряду стоял Ахмед Данана, как будто спрятавшийся по причине своей чрезмерной элегантности. На нем был голубой костюм от Диора, приобретенный специально для этого случая. Вместе с рубашкой, носками и галстуком он обошелся ему в полторы тысячи долларов, которые Данана, не моргнув, снял со своей кредитной карты, но при этом, как всегда, взял чек и хранил его, надеясь сдать вещи и получить деньги обратно.