Изгнание из ада - Роберт Менассе

Мать поцеловала его на платформе, своего отворачивающегося малыша, метр сорок девять впредь до отмены, она плакала, поскольку любила всплакнуть, когда в битве жизни бывало время растрогаться, потом сказала:

— Пожалуйста, будь осторожен, ради Бога, береги себя… и береги деньги: если познакомишься с девушкой, вовсе нет нужды всюду платить за нее. Незачем хвастать и постоянно угощать ее за свой счет! В результате она тебе в жизни не подойдет, а ты только деньги растратишь!

С кривой усмешкой отец выхватил из кармана купюру, дал Виктору:

— Вот, держи! Трать себе на девушек, которые не подходят для жизни!

Летняя школа, summer school. Когда у них в школе появились ее проспекты, Виктор сразу понял: он должен туда поехать, наконец-то вырваться на свободу! Лето у освободителей!

Матери он сказал, что языковые каникулы в Оксфорде очень рекомендуют, ведь таким образом в последние каникулы перед выпуском учащиеся могут подшлифовать свой английский; отец мгновенно углядел перспективу — целых два месяца без стрессов посетительных дней; и обоим Виктор сказал, что в Оксфорд едет весь класс и он не хочет быть единственным, кто останется дома, — стало быть, все ясно.

— Раз это так важно для выпускных экзаменов… — Мама.

— Ты не должен становиться единственным исключением… — Отец.

В эту поездку из всего класса, кроме Виктора, записались только двое, в том числе Хилли.

У двери метрдотель попрощался, в своем смокинге он был сейчас похож на поникшую черную птицу с парализованными крыльями.

— Еще раз покорнейше благодарю, большое вам спасибо! Надеемся, вам все пришлось по вкусу. Позвольте в качестве небольшого подарка от заведения… — Метрдотель слишком устал, чтобы договаривать фразы до конца, просто сунул Виктору в руки бутылку красного вина и пожелал «доброй ночи».

Да, именно доброй ночи желал себе и сам Виктор. Он испытывал облегчение — оттого что все вытошнил, от ночного воздуха, оттого что признан взрослым — и был счастлив. Нельзя, чтобы все сейчас кончилось.

— Где мы ее разопьем? — спросил Виктор, помахав бутылкой, и сел в такси.

Хильдегунда на заднем сиденье вроде бы немедля прижалась к нему… увы, нет! Она просто рылась в сумке и невольно слегка прижалась к нему, когда вытаскивала сумку, торчавшую между ними как толстая защитная перегородка, и ставила ее с другого боку, безобразную сумку из черного кожзаменителя, формой похожую на пакет из супермаркета. Странно. Он ожидал увидеть сумку пошикарнее, последний крик моды. Хотя, возможно, сейчас в моде как раз такие сумки, или оригинальность в том-то и заключается, чтобы ходить со старомодной сумкой, или она, супруга учителя религии и мать пятерых детей, полностью утратила контакт со всем мирским. Он глубоко вздохнул.

— Нашла, вот он! — победоносно воскликнула Хильдегунда, вытащив толстый комбинированный швейцарский ножик, из которого… о нет! она сломала ноготь на указательном пальце. — Ничего страшного! Тут и ножнички есть! — Она извлекла из ножика штопор и улыбнулась: — Держи!

— Куда поедем? — Таксист особого нетерпения не выказывал, счетчик включен, торопиться незачем. Голос его звучал ворчливо, потому только, что звучал так всегда. Виктор и Мария смотрели вперед, на широкий бычий загривок таксиста, он, охая, повернулся, они увидели мясистое лицо и здоровенное пузо, которое он отрастил за долгие годы сидения за баранкой. Они переглянулись и тотчас поняли, что подумали об одном, у обоих возникла одна и та же ассоциация:

— Оке…

— …форд!

— Ты помнишь!

— Еще бы!

Полагаться на это нельзя, но порой все-таки возникает ощущение, будто в устройстве жизни есть некая внутренняя логика. Нож. Этот таксист. «История про плод чрева». Конец детства.

— Поезжайте! — Виктор.

— Извольте! С удовольствием! А куда? — С плохо разыгранным спокойствием таксист побарабанил толстыми пальцами по рулю.

— Вы же слышали: поезжайте! Просто поезжайте! — Хильдегунда.

— Круговой маршрут! — сказал Виктор, забирая у Хильдегунды швейцарский ножик. — Например, прямо, потом по всему Рингу, потом до пристани. Поезжайте! — Виктор воткнул штопор в пробку. — А что это за музыка? Радио?

— Нет, — ответил таксист, — кассета. Списал с компакт-диска. Софт-рок три!

— Софт-рок! — Хильдегунда посмотрела на шофера. — С ума сойти!

— Прелесть! Разве нет? — сказал Виктор. — Сделайте погромче, да, еще немного, вот так хорошо! И поезжайте, наконец! — С тихим хлопком пробка выскочила из бутылки. Шофер, пыхтя, обернулся, недоверчиво взглянул на пассажиров. Виктор бросил на сиденье рядом с таксистом тысячную купюру. — Поезжайте! Мы скажем, когда остановиться.

Машина рывком тронулась с места, и Хильдегунда как будто бы вправду прижалась к Виктору, наконец-то! Нет! Она опять рылась в сумке, искала сигареты.

Свои первые сигареты, по крайней мере для него они были первые, они выкурили сообща, ночью на лужайке в Оксфорде, у Модлин-ривер, сидели рядом, прислонясь к стволу старого-престарого дерева с огромной, как купол собора, кроной. «Пэлл-Мэлл» без фильтра, одна сигарета на двоих, которую они передавали друг другу, отчего курение чем-то напоминало раскачивание кадила.

Поезд в Англию, полный австрийских подростков. Их становилось все больше. После того как состав отъехал от Западного вокзала, они подсаживались повсюду — в Санкт-Пёльтене, Линце, Вельсе, Аттнанг-Пуххайме, Зальцбурге. Но с самого начала внимание привлек один парень, крупнее и шире других, да и постарше, как выяснилось, ему уже стукнуло восемнадцать, пухлый и заносчивый жиртрест: Валленберг Младший, сын могущественного австрийского политика; поначалу все и звали его просто Младший. Этот избалованный толстяк, который ни секунды не задумывался над вопросом «сколько стоит мир?», исходил из того, что мир принадлежит ему, а он продавать не намерен! — этот откормленный принц в конце концов получил прозвище Мистер Оксфорд. С ударением на «оке», сиречь на «бык, болван»! Прозвище было весьма презрительное, и тем не менее он чувствовал себя весьма польщенным: Оксфорд, — и это слово, обозначавшее мир того лета, стало плотию, да как!

По приезде в Лондон ученики пересели в челночные автобусы, которые доставили их в Оксфорд. Младший конечно же сел в первый автобус, в первый ряд, который другие ученики робко оставили свободным — для руководителей поездки. Виктор, желавший непременно сидеть рядом с Хилли, умудрился ее прозевать, блуждал меж автобусов, и в конце концов его втолкнули в тот, где оставалось одно-единственное свободное место — в первом ряду, рядом с Младшим. Ничего себе пара: мальчик, желавший узнать мир, и парень, этим миром владевший. Мальчик, которому все было в новинку и вызывало волнение, а рядом тот, кому все уже наскучило. Мальчик, не имеющий опыта, ничего не знающий, маленький, съежившийся на сиденье, а рядом широкий, дородный детина, монумент нарочитой искушенности: «Любишь ходить в бары „Уимпи“[23]?» Виктор понятия не имел, что это такое, и тотчас испугался, что не сориентируется, не будет знать, как себя держать, если их поведут в такой бар. «Я тоже не люблю, — объявил Младший. — Ерунда это. Нам надо будет найти приличный паб поблизости от колледжа». Он осклабился, а Виктор так растерялся, что поспешил с ним согласиться.

«А какое расстояние от Лондона до Оксфорда?»— спросил Виктор, чтобы извлечь из этой энциклопедии мировых знаний, именуемой Большой Валленберг, информацию, которая не слишком его напрягала.

Такси катило сквозь ночь, и Виктор вдруг почувствовал себя в точности, как тогда, в то английское лето: беспомощным и вместе с тем полным больших надежд, изнывающим от страха и одновременно от страстного, томительного ожидания. Страх стучал в висках, и ожидание тоже, не различить, что сильнее, — они сливались в одно.

«Думаю, ехать часа полтора, — сказал Младший и немедля ухватился за возможность продемонстрировать свой английский. — Hey! Listen! How many kilometers, — крикнул он шоферу, — are from London to Oxford?»[24]

Шофер не понял ни слова. И вообще, в Англии расстояния в километрах не меряют. Младший, светлая голова, смекнул, что спросил не так, порылся в памяти, отыскивая английскую меру длины, и повторил вопрос: «How many inches are…»[25]

Таков был Валленберг Младший, болван. На следующий же день, когда все сидели на утренних занятиях, он исчез, чтобы добыть себе в городе английские driving licence[26]: ему уже стукнуло восемнадцать и в Австрии он сдал на права. Потом он взял напрокат машину, «форд-остин», своеобразного красно-коричневого цвета.

За обедом Виктор впервые в жизни ел баранину. И он единственный щедро воспользовался столь же новым для себя мятным соусом, который вызвал у остальных отвращение, даже ужас, и побудил к циничным комментариям насчет «английской кухни», где, кроме breakfast[27], ничего съедобного нет. Виктор не задавался вопросом, пришлось ли ему это по вкусу. Он, питавшийся исключительно интернатскими сборными перво-вторыми да материнскими фантазийными супами, не разбирался в кулинарии и не считал себя вправе судить: это хорошо, а это плохо, это вкусно, а это нет. Мятный соус был для него просто одним из несчетных компонентов окружающего мира, ему неведомого. И вкусовые качества тут дело десятое. Виктору хотелось безоговорочно вобрать в себя весь мир, его вкус, его запахи, его остроту, его кипение. Вполне возможно, что впоследствии он бы присоединился к общеконтинентальной вкусовой оценке и пресыщенно заметил бы, что мятный соус, разумеется, штука сугубо британская, но ему не по вкусу, однако тогда самым главным для него было — вобрать в себя и переработать.