Изгнание из ада - Роберт Менассе

— Он подстрекал людей, — сказал Виктор, — я по телевизору видел, — сказал Виктор, — это беспорядок, опасность, — сказал Виктор, — на улицах. Почему он так делал? Почему не мог успокоиться? Уняться? — А потом: — Так ему и надо! — Вот что сказал Виктор.

Отец протянул руку, положил ее Виктору на голову, провел пальцами по волосам, притянул к себе. Отец проявил нежность, этот мужчина, к которому он питал робкое восхищение, настоящий мужчина, далекий, даже в посетительные дни бесконечно далекий, всегда играющий на соседней площадке отец погладил его: Виктор просто онемел. От счастья.

— Нет слов! — сказал отец, все крепче сжимая Викторову голову. — Представь, что кто-то стреляет тебе в голову! Вот сюда! — Виктор почувствовал, как отцовский палец буравит череп, словно норовит проделать дырку, как пуля, стало больно. — А кто-то говорит: так тебе и надо — ты ратовал за это, проповедовал, к примеру здесь, что можно стрелять в человека, так ему и надо, сказал ты, так и надо!

Отец разжал руку, Виктор отшатнулся назад, отец покачал головой, взглянул на часы:

— Ступай прими душ и переоденься. Я отвезу тебя домой, к Марии!

Виктор стоял под душем, голый под резкими горячими струями, и плакал. От страха. От страха перед миром.

«Плод чрева»… Двух этих слов достаточно, чтобы Виктор почувствовал себя жалким, вправду ли дело только в словах? Ему казалось, будто в животе что-то толкается и бушует. Надо последить за собой, не выплеснуть все наружу, не отрыгнуть взахлеб, раз и другой, все эти истории, предшествующие, сопутствующие и последующие, сплошь подозрительные, если не сказать дурно пахнущие, блевотину переживаний, поступков и событий, но вполне естественного содержания, ничего неудобоваримого, просто непереваренное. Уступи он сейчас минутному побуждению и выплесни все — вечеру конец. Получится крайне неловко, крайне мерзко, все быстро вытрут, впрочем, конец придет только вечеру, а больше ничему. Нет, лучше лишний раз сглотнуть.

Вифлеемское действо в школе, речь-то вовсе не о нем. Хиллины крики «Мицци!» на футболе, он бы их забыл, а если б и не забыл, то сегодня бы просто посмеялся. Нет, то, во что Гундль превратила это позднее, раздутая история про «плод чрева», именно она сейчас бушевала в нем, и прямо-таки не верится, что они сидят здесь вдвоем, разговаривают, рассказывают истории, словно ничего и не было, кроме этих рассказов. Он не сомневался, нынешней ночью они могут рассказывать друг другу все, напоминать обо всем, если только обойдут молчанием одну эту историю. Как свербит в горле. Виктор с трудом сглотнул, силой подавил то, что просилось наружу.

Подали кофе. И десерт. Шербет с лесными ягодами. Официанты принесли две порции, безусловно большие, но всего-навсего две. Почему не тридцать?

Да какая разница. Перед закрытием-то. Остроумие притомилось, как и метрдотель с официантами.

— Рюмочку для пищеварения не желаете? Рябиновой водочки? Очень рекомендую!

Вон как официанты заторопились. Виктору казалось, что они бы с удовольствием налили рябиновку прямо в недопитые бокалы с вином или в чашки с кофе. Хотя нет, рюмки для водки тоже на столе. Откуда они вдруг взялись? На миг, вспышкой воспоминания, Виктор увидел интернатских воспитанников, которым, если они не успевали доесть суп, второе бухали поварешкой прямо в остатки первого. Потом люди в черном расхаживали по залу, проверяя, чтобы это «комбинированное» блюдо («Поди, твоя любимая еда?») было съедено подчистую… Уже тогда у Виктора глаза на это не глядели, отвратительное зрелище, он смотрел и не видел, потому что в таких ситуациях перед глазами вмиг возникала завеса, вот как сейчас.

— С вашего позволения, ресторан закрывается, — сказал метрдотель.

У австрийских официантов совершенно особая манера выражаться, подумал Виктор, оборотная сторона, черный человек в ханжески подобострастном варианте. Какая горечь во рту, Виктор подавил тошноту.

— Однако же, — потупившись, продолжал метрдотель (с чего он потупился? Смотрел на Викторову тарелку с тающим шербетом?), — прошу вас, не торопитесь, спокойно откушайте десерт. — Он кашлянул.

Виктор отправил в рот большую ложку шербета. Сущий бальзам для горла. Еще одну. Приятно холодит. Разогретые предыстории. Множество недоразумений. Нет смысла снова извлекать их на поверхность, ведь ничего по-настоящему не разъяснишь, не сотрешь без следа. Его только снова и снова будет тошнить… Воспоминание как павлинье перышко в горле. Отвратительно. Лучше шербет. Прохладный. Спокойно. Откушать. Наперекор-и-вопреки.

Она и не догадывается. Недоразумения. Наверняка она не догадывается, и как раз по этой причине он в любое время и именно сейчас готов все ей простить. В нем столько агрессии, он чувствовал, как она бушует в глубине его существа, и думал: беспощадно! Сегодня я беспощадно прощу ей все!

Он вдруг скривился, вскочил, выбежал из зала, оттолкнув в сторону метрдотеля, который с затаенным нетерпением подходил к двери, и через секунду уже согнулся над унитазом. Все выплеснулось вон, вся история: суп, телятина с классическим гарниром, много шербета и немного лесных ягод, красное вино, кровь, кофе, слизь, водка, ничего неудобоваримого, только непереваренное.

«Плод чрева», все-таки придется об этом поговорить, думал Виктор, возвращаясь к столу.

Метрдотель принес счет, чтобы они подписали.

— Тебе лучше?

— Да. Все хорошо! — Виктор не глядя подписал счет. Но когда метрдотель попросил кредитную карту, чтобы снять копию, стало ясно, что счет обернется бумерангом.

— С какой стати? — сказала Хильдегунда. — Счет пойдет директору Пройсу!

— Разумеется! — кивнул метрдотель. — Кредитная карта служит только для страховки, копия будет уничтожена, как только господин директор гимназии оплатит счет.

— Или не оплатит! Нет, это исключено! Директор делал заказ, пусть и платит! Такова договоренность. Вы не можете требовать от его гостей…

Виктор нетерпеливо-протестующе взмахнул рукой. Он испытывал ужасную неловкость. Большей неловкости, кажется, и быть не может. Он сидит тут со своей… ну да, со своей великой несвершенной любовью и по ее милости вдруг снова чувствует себя мальчишкой, который по милости матери Марии готов был сквозь землю провалиться от стыда, когда она впадала в панику из-за какого-нибудь счета, проверяла каждую строчку, отсчитывала гроши, возмущалась, что надо платить за вполне естественные для всех вещи, — например, история в трамвае: тогда еще были кондукторы. «Один взрослый, один детский», — сказала мама.

«Он уже не ребенок!» — возразил кондуктор.

«Он мой ребенок», — отрезала мама.

«Простите, сударыня, рост у мальчика больше метра пятидесяти! Любому видно! Детский билет — только до метра пятидесяти!»

«Его рост — метр сорок девять! — отчеканила мать, и что хуже всего, она была абсолютно уверена в своей правоте. — Я не стану платить за ребенка четыре шиллинга. Детский билет стоит восемьдесят грошей!» Ребенок, который уже не был ребенком, но должен был сойти за ребенка, оставшегося маленьким, если не отставшего в развитии, но одновременно растущего чересчур быстро, отчего штаны и рубашки ему всегда покупали с запасом, «на вырост», этот ребенок, одновременно слишком большой и слишком маленький, вынуждал мать к непомерным расходам, грабил ее. Виктора едва не вырвало, но не в пример матери он стеснялся реакции окружающих, ведь все уже смотрели на них, и потому опустил голову, съежился, от стыда становился все меньше — еще две фразы матери, и она добьется, чтобы его измерили, а он вправду уменьшится до метра сорока девяти. «Нет, это возмутительно, идем, Виктор, мы выходим!» Она и по имени его назвала. Десятки людей будут дома рассказывать про инцидент в трамвае: там ехала сумасшедшая особа, а сына ее зовут Виктор! Того и гляди, услышав его имя, Виктор, поскольку Абраванель, конечно, звучит слишком по-иностранному, начнут спрашивать: Виктор? Случайно, не тот, из трамвая?

Но что самое ужасное, вышли они не сразу. Мать сумела затянуть дискуссию с кондуктором еще на целую остановку, и в конце концов пешком им пришлось идти совсем недалеко. Лишь тогда, неизбежно, наконец-то. «Просто неслыханно, — сказала мать, с негодованием глядя на сына. — Он требует, чтобы я платила за тебя как за взрослого! Идем, прогуляемся пешком, погода хорошая!»

Виктор подал метрдотелю кредитную карту.

— Спишите всю сумму с моего счета! — сказал он. «Золотой телец» может не церемониться, он сам разочтется со школой.

— Виктор, ты в своем уме? Пройс никогда…

— А это, — Виктор небрежно вытянул из бумажника тысячешиллинговую купюру, — для вас!

— Покорнейше благодарю, большое спасибо!

— Виктор, так нельзя, ты не можешь платить за все! Мне бы даже… Сколько там всего? Нет, погоди! Я хотя бы часть тебе отдам!