Гуд бай, Берлин! - Вольфганг Херрндорф

– Боже мой! – продолжал пищать Вагенбах. – Что с тобой такое приключилось?

– Сволочь, – сказал я негромко. Мой голос потонул в общем хохоте. Татьяна сидела неподвижно, уставившись в одну точку на парте. Она все это время туда смотрела. Вагенбах повернулся ко мне.

– И что же ей отвечает месье Клингенберг?

Он прижал подбородок к груди и произнес голосом мультяшного медведя-дебила: – До ничо особенново.

Класс захохотал. Даже Олаф, который по дурости все и запорол, тоже стал смеяться. Это было невыносимо.

– Какой отточенный слог! – продолжал издеваться Вагенбах. – Но удовольствуется ли любознательная мадемуазель Козик таким ответом? Или постарается разузнать побольше?

Мышиный писк:

– Ну расскажи! Мне действительно интересно.

Голос мультяшного медведя-дебила:

– Нуу. Дело было тоок.

Вагенбах сощурил глаза под очками, как будто удивился тому, что дальше написано. Татьяна оторвала взгляд от парты, потому что еще не знала, что я написал в ответ. А я смотрел в окно и размышлял о том, что сделал бы Чик на моем месте. Наверно, изобразил бы безразличие. Но у него это получалось куда лучше, чем у меня.

А Вагенбах так увлекся своим медведем-дебилом, что не сразу сообразил, что он такое читает.

– Мы с Чиком котолись на мошине. Вообще-то мы хотели доехоть до Волохии, но в нос стрюлял кокой-то тип, а потом мы уполи с холмо и пють роз перевюрнюлись.

Вагенбах вздрогнул и продолжил читать своим обычным голосом:

– Потом бегство от полиции, больница. А потом я еще впилился в грузовик со свиньями и раскроил себе щеку. Но все это не так уж страшно.

Некоторые продолжали смеяться. В основном те трое, кто не был на вечеринке у Татьяны. Те, кто видел нас с Чиком на машине, притихли.

– Только посмотрите, – сказал Вагенбах. – Месье Клингенберг всегда выходит сухим из воды! Автокатастрофы, преследования, стрельба. А в убийстве он случайно не замешан? Впрочем, нельзя же все сразу…

Он, очевидно, не поверил ни слову из того, что прочитал. Ну да, звучало все это не очень правдоподобно. А я вовсе не стремился ему что-то объяснять.

– Но что меня больше всего восхищает в насыщенной событиями жизни месье Клингенберга, это вовсе не вся эта развесистая клюква. Не то, что он рассказывает о своем бегстве, если я ничего не путаю, на автомобиле в компании месье Чихачёва, нет… Больше всего, конечно, меня восхищает точность его формулировок. Как кратко и как образно одновременно! Вы обратили внимание на то, как емко он завершает повествование о своих похождениях? – Вагенбах снова посмотрел на меня, затем окинул взглядом весь класс и медвежьим голосом проговорил: Всо это ню ток уж строшно!

Он помахал бумажкой перед носом у Дженнифер и Луизы, которые имели несчастье сидеть в первом ряду.

– Все это не так уж страшно! – повторил Вагенбах и рассмеялся. Видно, он давно так не веселился. А вот кому совсем не было весело, так это Татьяне, по ней видно было. И не только потому, что она послала мне эту записку. Думаю, она подозревала, что все это далеко не развесистая клюква – у нее на лице это было написано.

Но до сих пор Вагенбах только потешался над нами. Следующим актом должны были быть оскорбления. Нравоучения. Дурацкие нотации. Все знали это и ждали этого, но когда Вагенбах поднял руку, чтоб попросить тишины, странным образом не последовало ни нотаций, ни нравоучений, ни наказания. Вместо этого с неба упал метеорит. В дверь постучали.

– Да-да! – сказал Вагенбах.

Дверь открыл Форман, наш директор.

– Извините, я вас на секунду прерву, – сказал он и огляделся с серьезным видом. – Гимназисты Клингенберг и Чихачёв здесь?

– Только Клингенберг, – ответил Вагенбах.

Все повернулись в сторону двери. Там стоял не только Форман. За Форманом в полумраке коридора видны были две фигуры в форме. Широкоплечие полицейские в полном обмундировании, с наручниками, пистолетами, со всеми делами.

– Тогда я попрошу гимназиста Клингенберга выйти на минутку, – сказал Форман.

Я поднялся так непринужденно, насколько это возможно, когда у тебя дрожат колени, и бросил последний взгляд на Вагенбаха. Придурковатая ухмылка исчезла с его лица. Он все еще был немного похож на мультяшного медведя-дебила, но в настоящем мультике ему бы в этот момент нарисовали крестики вместо глаз и волнистую линию вместо рта. Я чувствовал себя просто шикарно, несмотря на трясущиеся колени. Впрочем, это чувство улетучилось, как только я оказался в коридоре рядом с полицейскими.

48

Форман, очевидно, не знал, что сказать. Лица обоих полицейских ничего не выражали. Один из них жевал жвачку.

– Вы хотите поговорить с ним наедине? – спросил наконец Форман. Тот, который с жвачкой, удивленно посмотрел на директора и пожал плечами. Как будто хотел сказать: «Да нам без разницы…»

– Может быть, вам нужно помещение, чтобы спокойно поговорить? – продолжал Форман.

– Мы быстро, – сказал второй полицейский. – Это ж без повестки. Мы, можно сказать, просто решили по дороге заглянуть, потому что… ну, просто решили заглянуть.

Молчание, взгляды. Я почесал у себя за ухом.

– Мне там пришлось прервать телефонный разговор, – наконец не очень уверенно сказал Форман. И, уже уходя, бросил через плечо: – Надеюсь, все прояснится!

И ушел. Полицейский с жвачкой спросил:

– Майк Клингенберг?

– Да.

– Науэнштрассе 45?

– Да.

– Ты знаком с Андреем Чихачёвым?

– Да. Мы друзья.

– Где он?

– В Блайене. В Блайненской спецшколе.

– В интернате?

– Да.

– Я же говорил, – сказал второй полицейский.

– Давно он там? – спросил первый и взглянул на меня.

– С суда. Точнее, его туда чуть раньше отправили. То есть две недели или около того.

– Вы общаетесь?

– Что-то случилось?

– Я спросил: вы общаетесь?

– Нет.

– Я думал, он твой друг?

– Да.

– И?

Какого черта им надо?

– В этом интернате первые четыре недели нельзя ни с кем общаться. На четыре недели их там строго ограждают от всяких внешних контактов. Вы это лучше меня должны знать, наверное.

Первый полицейский жевал, широко открывая рот. После мультяшного медведя-дебила это было настоящее облегчение.

– Так что случилось? – спросил я.

– «Нива», – сказал второй полицейский. Он подождал моей реакции. «Нива». – Угнали «Ниву» с Анненштрассе.

– С Керстингсштрассе, – поправил я.

– Что?

– Мы угнали машину с Керстингсштрассе.

– С Анненштрассе, – повторил полицейский. – Позавчера. Старая развалюха. Перемкнули провода. Сегодня ночью ее нашли около Кёнигс-Вустерхаузена. Разбита, восстановлению не подлежит.

– Вчера, – сказал первый полицейский. Два жевательных движения. – Вчера нашли. Угнали позавчера.

– То есть вы сейчас не про нашу «Ниву»?

– Что значит – нашу?

– Ну, вы же знаете…

Полицейский надул пузырь из жвачки и с треском лопнул его.

– Машина с Анненштрассе.

– И какое я имею к ней отношение?

– В том-то и вопрос.

Вот тут до меня и стало потихоньку доходить, что с нас с Чиком, наверно, следующую сотню лет будут спрашивать за каждое угнанное в Марцане ведро с гайками.

Но на Анненштрассе я быть не мог, потому что весь день возился с психами в дурдоме, а вечером был на тренировке по футболу. Да и в том, что Чик, который сейчас живет в закрытом интернате, к этому не имеет никакого отношения, убедить полицейских было несложно. Забавно, но, кажется, они заранее об этом подозревали. Особенно второй, который постоянно повторял, что они просто, чтоб не запариваться с повесткой, решили заглянуть по пути. Они и записывать ничего не стали. Я даже чуть-чуть разочаровался.

Тут прозвенел звонок, и дверь класса распахнулась. Тридцать пар глаз, в том числе глаза мультяшного медведя, уставились на нас, и было бы гораздо круче, если б полицейские в этот момент огрели меня дубинкой. Майк Клингенберг, опасный преступник. Но они собирались только прощаться и уходить.

– Мне с вами к машине пройти? – спросил я. Второй полицейский тут же взорвался:

– Что, хочешь перед одноклассниками крутым показаться? Может, на тебя еще наручники надеть?

Опять эти взрослые заморочки! Как это они сразу все насквозь видят? Я решил, что отпираться не стоит. Все равно уже ничего не сделать. К тому же навязываться этим парням я не хотел. Они и так для меня достаточно сделали.

49

Как-то меня вызвали в школьный секретариат, чтобы забрать письмо. Настоящее письмо. Я за всю жизнь, может, всего письма три получал. Одно – еще в начальной школе. Это я написал самому себе, потому что такое было задание: мы должны были научиться писать адрес, пользоваться почтой и все такое. Потом одно или два письма мне приходили от бабушки, когда у нее еще не было Интернета. Секретарь держала письмо в руках, и я заметил на конверте забавный маленький рисунок ручкой: машинка, в ней пара человечков, а вокруг машинки – лучи, как будто эта машинка – солнце. Под рисунком было написано: