Гуд бай, Берлин! - Вольфганг Херрндорф

А потом, выспросив все о машине, судья перешел к самой худшей части – к разговору о нас. То есть тип из интерната подробно рассказал, в какой среде живет Чик. Этот дядька говорил о Чике так, будто его не было рядом, и заявил судье, что у Чика не семья, а последние отбросы общества – хотя и в других выражениях. А потом выступил тип из органов опеки, тот, что приходил к нам домой, и рассказал, что у меня невозможно богатая семья, но в последнее время мной совсем не занимались и совершенно запустили, а родители мои в последнее время тоже ведут себя как последние отбросы общества.

Когда огласили приговор, я вообще удивился, что меня решили не сажать пожизненно. Наоборот, приговора мягче выдумать нельзя: Чика оставляли в интернате, где он до сих пор и был, а меня решено было исправлять путем приобщения к общественно-полезному труду. Серьезно, судья так и сказал. Но, слава богу, он потом объяснил, что это означает. В моем случае имелось в виду, что я должен провести тридцать часов, вытирая задницы психам в дурдоме.

Потом нам еще часами читали нотации, но это, в общем-то, были вполне нормальные нотации. Не такие, как любит загонять мой отец или как в школе, а все такие вещи, что можно подумать, что вообще-то речь идет о жизни и смерти. Я все это очень внимательно слушал, потому что мне показалось, что судья этот не совсем сумасшедший. Наоборот. Он мне показался вполне разумным человеком. Фамилия его Бургмюллер, если это кого-то интересует.

47

Вот такое у меня было лето. А потом снова началась школа. На двери нашего класса вместо таблички «8 в» повесили табличку «9 в». Больше ничего особо не изменилось. Даже в классе все сидели, как раньше, только задняя парта пустовала. Чика не было.

Первый урок в первый день после летних каникул – Вагенбах. Я на минуту опоздал, но ради праздничка замечания он мне делать не стал. Я еще немного хромал, и царапины на лице и других местах были вполне заметны. Вагенбах только поднял бровь и повернулся к доске писать слово «Бисмарк».

«Гимназиста Чихачёва сегодня на занятиях не будет», – бросил Вагенбах между делом, а почему – он не знал, или просто не сказал. Думаю, не знал.

Я оглянулся на пустовавшее место Чика, и мне стало грустно. А потом посмотрел на Татьяну – она сидела с карандашом во рту, вся такая шоколадно-загорелая – и мне стало еще грустнее. Она слушала Вагнебаха, и по ней было не понять, повесила она мою Бейонсе на стенку в своей комнате или смяла рисунок и выкинула в помойку. Татьяна в то утро показалась мне такой красивой, что было страшно трудно не смотреть на нее все время. Но железным усилием воли я все-таки оторвал от нее глаза.

Я как раз изо всех сил старался хоть чуть-чуть заинтересоваться тем, что делал этот самый Бисмарк, когда Ганс положил мне на колено записку. Сначала я держал ее в кулаке, потому что Вагенбах смотрел как раз в мою сторону, а когда взглянул, кому ее надо передать, оказалось, что там написано «Майку». Я даже не мог припомнить, когда в последний раз получал от кого-нибудь записку. Ну, кроме таких, которые все получали: в них пишут «Не смотри вверх, на потолке следы от ботинок!» и прочую ерунду для пятиклашек.

Я подождал секунду, потом развернул бумажку и стал читать. Я прочел записку раз пять подряд. Нет, текст там был не сложный и всего-то восемь слов, но мне все равно пришлось прочесть их пять раз, чтобы кое-как осознать. Там было написано: «Боже мой, что с тобой такое приключилось?!? Татьяна».

Особенно последнее слово блокировало что-то в моем мозгу. Я не стал оглядываться.

Вероятность, что кто-то просто решил подшутить надо мной, была довольно велика. Раньше такое было очень популярно: пустить записку, где написано «Я тебя люблю» или еще какая-нибудь чушь в этом роде, и подписаться чужим именем. Но обычно было легко определить, кто ее послал, потому что отправитель всегда украдкой наблюдал за реакцией адресата.

Я посмотрел в ту сторону, откуда пришла записка и где сидела Татьяна. Никто на меня не смотрел, и Татьяна тоже. Я прочел записку в шестой раз. Это был почерк Татьяны, я его прекрасно знал. «Т» с завитком на шляпе, «р» с очень длинным хвостом – я бы мог подделать его один в один. Но если я это мог, то мог, наверно, кто угодно. А если допустим, только допустим, это записка от нее? Допустим, девочка, которая не пригласила меня на свою вечеринку, вдруг захотела узнать, что со мной приключилось.

Надо же… И что я могу ей ответить? Если, предположим, решу отвечать? Потому что приключилось со мной довольно много всего, и мне бы пришлось исписать сотни страниц, чтобы обо всем этом рассказать. Хотя именно это я и хотел бы больше всего сделать. Как мы катались по сельским дорогам, как упали в машине со склона, как Хорст Фрикке чуть не подстрелил нас. Рассказать про лунный пейзаж, про грузовик со свиньями и еще сто тысяч разных вещей, и как я все время представлял себе, что Татьяна все это видит. Но я почему-то был почти уверен, что ей все эти подробности будут неинтересны. Скорее всего, она вообще спросила из вежливости. Я подумал еще немного, собрался с силами, написал на бумажке: «Да ничего особенного» и послал записку обратно.

Я не следил за тем, как Татьяна читает ответ, но ровно через тридцать секунд листочек вернулся ко мне. На этот раз там было всего пять слов: «Ну расскажи! Мне действительно интересно».

Ей действительно интересно… На сочинение следующего ответа у меня ушло примерно полвечности. Хотя и на этот раз он вышел не особо подробным. В глубине души мне, конечно, хотелось написать целый роман, но на таком листочке места не очень много. Я жутко старался. Во второй раз я написал на записке «Татьяне» уже в самом конце урока и передал ее Гансу. Ганс локтем подвинул записку Жасмин. Жасмин некоторое время не трогала бумажку, как будто вообще не замечая ее, а потом быстро сунула ее Ане. Аня бросила записку через проход на парту Олафу, а Олаф, дубина, бросил записку вперед через плечо Андре как раз тот момент, когда Вагенбах повернулся в его сторону.

– О! – воскликнул Вагенбах и поднял бумажку. Андре не сделал ни малейшей попытки ее спасти.

– Тайная переписка! – объявил Вагенбах, помахивая листочком в воздухе. Класс засмеялся. Все засмеялись, потому что знали, что сейчас будет. Я тоже знал. В этот момент мне хотелось, чтоб в руках у меня оказалось ружье Хорста Фрикке.

Вагенбах надел очки и прочел:

– Майку. Татьяне. Татьяне. Майку.

Сначала он взглянул на Татьяну, потом – на меня.

– Я очень ценю ваш живой интерес к теме урока. Но если вам что-то непонятно во внешней политике Бисмарка, можно просто поднять руку, – начал представление Вагенбах. – Вовсе не нужно писать свои вопросы на таких крошечных бумажках в надежде, что я их случайно найду.

Так он шутил далеко не в первый раз. Он всегда так шутил. Но моим одноклассничкам все равно, им этот балаган всегда жутко нравился.

Нечего было надеяться, что на этом представление кончится. Есть учителя, которые в таких случаях просто рвут записки, есть такие, которые выкидывают их в мусорное ведро или суют себе в карман, и есть Вагенбах. А Вагенбах – сволочь. Он во всей школе единственный учитель, который может зачитать перед классом всю смс-переписку из отобранных мобильников. И тут уж проси не проси, рыдай не рыдай, Вагенбах в любом случае зачитает все.

Он с торжественным видом стал разворачивать записку, а я изо всех сил надеялся, что сейчас произойдет какое-нибудь чудо, какой-нибудь метеорит свалится с неба и стукнет Вагенбаха по башке. Ну или хотя бы звонок зазвонит – этого было бы вполне достаточно. Но, конечно, звонок, не зазвенел, и метеорит с неба не упал. Вагенбах оглядел класс и принял театральную позу. Наверно, он с удовольствием стал бы актером или комиком, но почему-то тратил весь свой талант на сволочизм. Ладно, если бы это была просто записка с какой-нибудь ерундой. Но это был мой первый серьезный разговор с Татьяной (и, может быть, последний), и Вагенбах не имел никакого права зачитывать его всему классу.

– Вот что пишет мадемуазель Козик, – Вагенбах подбородком указал в сторону Татьяны, будто все и так не знали, кто это такая. – Наша обворожительная молодая писательница мадемуазель Козик пишет: «Боже мой!» – эти слова он пропищал тоненьким мышиным голоском.

Класс просто лег. Вообще на уроках у Вагенбаха не смеялись, но вот если он сам начинал шутковать – тогда да. Даже если шутки были дурацкие. Вроде того, как назвал Татьяну «молодой писательницей».

– Боже мой! – продолжал пищать Вагенбах. – Что с тобой такое приключилось?

– Сволочь, – сказал я негромко. Мой голос потонул в общем хохоте. Татьяна сидела неподвижно, уставившись в одну точку на парте. Она все это время туда смотрела. Вагенбах повернулся ко мне.