Гуд бай, Берлин! - Вольфганг Херрндорф

– Езжай тоже зигзагами, – посоветовал Чик. – А в последний момент, вжик – и обгоняй.

Я не снимал ноги с газа, педаль все еще была вжата в пол. И должен сказать, что я в тот момент не особо волновался. Ездить змейкой я отлично умел по игре на PlayStation, мне это было чуть ли не проще, чем держаться прямо. Свиновоз вел себя как типичный гад в игре. Поэтому я ехал точно за ним, чтобы в последний момент съехать на полосу торможения, и, наверно, так бы я и сделал, если бы не Чик. Если бы не Чик, я бы не выжил.

– ТОРМОЗИ! – заорал вдруг он. – ТОРМОЗИИИИ!

И моя нога сразу нажала на тормоз, а услышал и осознал крик я, кажется, намного позже. Нога тормозила сама собой, потому что я и раньше много раз делал то, что говорил Чик, а теперь он крикнул «Тормози!», и я затормозил, не зная почему. В общем-то, тормозить причин не было.

Места между кузовом грузовика и ограждением дороги было достаточно, хватило бы машин на пять, по крайней мере. До меня, наверняка, дошло бы только на том свете, что грузовик вовсе не освободил нам эту сторону дороги, а его оттуда снесло. Корма у него поехала влево, и хотя мы ориентировались точно на зад грузовика, я вдруг увидел перед собой кабину, прямо посреди дороги – слева ее обгонял собственный прицеп. Грузовик сложился ножницами и превратился во что-то вроде баррикады. Баррикада эта катилась перед нами, перекрывая всю ширину автобана, а мы неслись прямо на нее. Зрелище было такое необычное, что мне потом казалось, что оно длилось несколько минут. Но на самом деле это продолжалось ровно столько, сколько понадобилось Чику, чтобы в третий раз крикнуть «Тормози!».

«Нива» пошла юзом. Баррикада перед нами нерешительно накренилась, с диким грохотом опрокинулась и запустила в нашу сторону дюжину катящихся колес. И все это в тридцати метрах впереди. В абсолютной тишине мы скользили навстречу этим колесам, и я подумал, что сейчас мы умрем. В это мгновение я подумал, что больше никогда не вернусь в Берлин, больше не увижу Татьяну и так и не узнаю, понравился ли ей мой рисунок. Подумал, что нужно бы попросить прощения у родителей. Подумал: «Черт, мы же не сохранили игру!»

А еще я подумал, что нужно сказать Чику, что из-за него я чуть не стал геем. Подумал, что все равно придется умирать, так почему бы и не сейчас. Пока я все это думал, нас несло прямо на грузовик и… Ничего не произошло. Даже грохота не было. В моих воспоминаниях нет никакого грохота. Хотя вообще-то грохот должен был быть еще тот, потому что мы со всей дури впилились в грузовик.

44

Какую-то секунду я не чувствовал ничего. А первое, что почувствовал потом – что мне трудно дышать. Ремень безопасности чуть не перерезал меня пополам, голова оказалась где-то около педали газа, рядом с загипсованной ногой Чика. Я приподнялся. Точнее – повернул голову. Прямо над разбитым лобовым стеклом висело колесо грузовика и закрывало небо. Колесо бесшумно вращалось. На ступице была грязная заглушка с наклейкой – красная молния на желтом фоне. Кусок дерьма размером с кулак покачивался на оси, потом стал медленно сползать и шмякнулся нам на лобовое стекло.

– Вот еще полкило, – сказал Чик. Значит, он тоже выжил.

Тишина взорвалась бурными аплодисментами. Звук был такой, будто огромная толпа кричала, свистела, выла, топала ногами, и мне это показалось вполне заслуженным: для такого новичка, как я, это было торможение экстра-класса. По крайней мере, я так считал, и меня не удивило, что мое мнение разделяют и другие. Только вот публики-то никакой не было…

– Все окей? – спросил Чик, тряся меня за руку.

– Да. А у тебя?

Дверца со стороны Чика была вдавлена сантиметров на двадцать внутрь салона, но очень равномерно. Везде валялись осколки.

– Я, кажется, порезался. – Чик поднял вверх кровоточащую руку. Публика продолжала реветь и свистеть, только теперь к этому ликующему шуму стало примешиваться хрюканье.

Я выпутался из ремня безопасности и тут же упал на бок. Видно, машина лежала косо. Выбираться пришлось через окно. Тут я упал на что-то лежащее на асфальте, поднялся, но сразу же снова рухнул и приземлился в кровавую слякоть. Раздавленная свинья. В нескольких метрах за нами затормозил красный «Опель Астра». В нем сидели мужчина и женщина, они держали пальцами кнопки замков на дверях. Я сел им на капот и схватился одной рукой за антенну. Стоять я не мог, а антенна была очень приятная на ощупь. За нее хотелось держаться всю жизнь.

– У тебя все окей? – еще раз спросил Чик. Он выкарабкался из машины следом за мной.

В этот момент из-за перевернутого грузовика с визгом выбежала свинья. А следом за ней – целое стадо. Первая свинья была вся в крови и понеслась через дорогу, за ограждение и под откос. Некоторые поскакали за ней, но большинство осталось стоять на асфальте. Живые свиньи стояли среди свиных трупов и сломанных клеток и ревели от отчаяния. Тут я заметил полицейскую машину на горизонте. Сначала я хотел бежать, но тут же подумал, что это бессмысленно. Последние две картинки, которые у меня отпечатались в памяти: Чик с загипсованной ногой ползет под откос вслед за свиньями; а потом ко мне подходит сотрудник дорожной полиции, дружелюбно на меня смотрит, пытается отцепить мою руку от антенны и говорит:

– Она как-нибудь без тебя обойдется…

А что было дальше, я уже рассказал.

45

– Он не понимает. – Отец повернулся к матери и повторил: – Он не понимает, он для этого слишком туп!

Я сидел на стуле. Отец напротив меня, тоже на стуле. Он так сильно наклонился вперед, что его лицо оказалось в паре сантиметров от моего, а колени коснулись моих колен, и при каждом его слове я чувствовал запах папиного лосьона после бритья. «Арамис». Подарок от мамы на стосемидесятый день рождения.

– Ты натворил кучу дерьма, тебе это ясно?

Я молчу. Что тут сказать? Ясно-то мне ясно. Отец говорит мне это сегодня далеко не в первый раз, а примерно в сотый, и что он еще хочет от меня услышать, я не знаю.

Мать подняла на меня глаза и кашлянула.

– Я думаю, это он понимает, – сказала она, помешивая соломинкой свой амаретто.

Отец схватил меня за плечи и начал трясти.

– Ты понимаешь, о чем я говорю? Сделай милость, скажи хоть что-нибудь!

– Что я должен сказать? Я ведь уже сказал: да, мне это абсолютно ясно. Я все понял.

– Ни черта ты не понял! Ни черта тебе не ясно! Он думает, это только слова. Кретин!

– Не надо называть меня кретином только потому, что я в сотый раз…

Хлоп. Он влепил мне пощечину.

– Йозеф, перестань уже. – Мама попыталась встать, но тут же потеряла равновесие и плюхнулась обратно в кресло, рядом с которым стояла бутылка амаретто.

Отец наклонился надо мной совсем близко. Его трясло от напряжения. Затем он скрестил руки на груди, а я попытался изобразить на лице раскаяние, потому что отец, видимо, этого ждал, и еще я знал, что он скрестил руки только для того, чтобы не влепить мне очередную оплеуху. До этого момента я говорил только то, что думал. Не хотел врать. И это фальшивое раскаяние было первой ложью, которую я позволил себе в тот день, чтоб хоть чуть-чуть сократить эту сцену.

– Я знаю, что мы натворили кучу дерьма, и знаю, что…

Отец замахнулся рукой, я втянул голову в плечи. Но на этот раз он не ударил, а только заорал.

– Нет, нет, нет! Вы ничего не творили, кретин! Это все твой русско-азиатский дружок наделал! А ты просто настолько тупой, что позволил втянуть себя в это дело. Ты ведь сам-то не способен даже на то, чтоб зеркало в нашей машине повернуть! – кричал отец, а я сделал усталое лицо, потому что я ему уже десять тысяч раз объяснял, как все было на самом деле, но он не хотел слушать.

– Ты что думаешь, ты один на свете? Думаешь, на нас это не отразится? Как я теперь, по-твоему, буду выглядеть? Как мне продавать дома людям, если мой сын угоняет у них машины?

– Ты же все равно больше дома не продаешь. Твоя фирма ведь…

Хлоп. Я схлопотал еще одну затрещину и рухнул на пол. Офигеть. В школе всегда говорят, что сила ничего не решает. А нет, решает, черт подери! Потому что когда вот так получаешь в рожу, тут же понимаешь, что сила решает многое.

Мама закричала. Я поднялся. Отец взглянул на маму, потом куда-то в пространство и сказал:

– Ясно. Все ясно. Да, в общем, все равно. Садись. Садись, кретин, я сказал. И слушай меня. У тебя хорошие шансы отделаться парой царапин. Это мне Шубак сказал. Если только ты не будешь вести себя как последний идиот и рассказывать судье, как круто ты умеешь заводить машины, замыкая тридцатку на пятидесятку, ля‑ля-тополя. Они там в суде по делам несовершеннолетних любят так делать: прекращают дело против одного, чтобы он дал показания на другого. Разумеется, дело прекратят против тебя, если ты, конечно, не будешь вести себя как дебил. И можешь не сомневаться: твой русский дружок далеко не такой идиот, как ты. Он-то в этом понимает. У него же длинная криминальная карьера за плечами: магазинные кражи с братом на пару, безбилетный проезд, мошенничество и скупка краденого. Да, что ты так смотришь? Все эти приезжие голодранцы такие. Он, конечно, тебе об этом не рассказывал. И в гости к себе, конечно, не приглашал, потому что живет в сарае. В сарае площадью семь квадратных метров. И там ему самое место. Но могут и, наоборот, его отмазать, говорит Шубак. Дружок твой завтра будет пытаться спасти свою шкуру любой ценой – ясно тебе? Он уже дал показания – сваливает всю вину на тебя. Это всегда так, там все время один дебил пытается спихнуть вину на другого.