МИКРОКОСМ, или ТЕОРЕМА СОГА - Асука Фудзимори

– Вы хотите оставить университет?

– Нет, я уже был на кафедре философии. Займусь логикой.

– Логикой?

– Совершенно верно.

– Что ж, вам там будет интересно. Логика сегодня – чистая математика. Особых проблем у вас не возникнет. Но…

Хитоси вздохнул и приготовился к дальнейшим излияниям старика декана.

– …но какой резкий поворот! Вы, насколько я помню, презирали отвлеченные умствования, всякие, как вы сами изволили выражаться, «воспарения и словоблудие». Вы считали, что теория не должна отрываться от практического воплощения. Логика! Это ведь абстрактная, стерильная наука. Вы ли это? Я вас не узнаю.

Изменился Хитоси Сога, менялся и окружающий мир. В конце сентября шестого года эры Тайсё главные газеты страны аршинными заголовками трубили о подвигах экспедиционного корпуса в Сибири, сдерживающего распространение большевистской заразы, о буйствах и разрушениях, учиненных бунтующими крестьянами, о войне в Европе, которая, очевидно, подходила к концу. На вторых полосах сообщалось об иных разрушениях, природного характера: на юге острова Кюсю бушевал тайфун. Читатели узнали также о двух новых ветках железной дороги на Хоккайдо, о мирной кончине крупного чиновника, об обнаружении в одном из борделей Ёсивары сумки, набитой банковскими билетами, о медведе, убитом под Аомори, о таинственном исчезновении школьницы в столице, о дорожно-транспортном происшествии на одной из улиц Гиндзы, о поимке вора-карманника возле святилища Томиока…

Какой-то журналист уделил внимание и диссертации Хитоси, ломая голову над ее содержанием – точнее, задуривая головы читателям. Неумеренное восхваление сопровождалось не слишком похожим снимком посредственного качества. Статья, впрочем, в большей степени посвящалась образцовой биографии автора диссертации, нежели сути его научной деятельности. Отец – герой, павший за родину, мать – усердная скромная труженица; молодой ученый с раннего детства поражал окружающих выдающимися способностями и примерным поведением, прилежно учился, трудился как пчелка, и вот заслуженная награда – скоро женится на дочери одного из наиболее уважаемых семейств страны. Его ожидает блестящая карьера в стенах Императорского университета.

Что касается сути диссертации, то из ее содержания были вырваны два-три положения и замешаны в этакую этико-националистическую сладенькую бражку. В статье превозносились особенности японского языка и уникальность его логики, отмечалась неполноценность западной науки, порождающей парадокс за парадоксом и ничего не предлагающей для разрешения истинных проблем. Пора наконец создать истинно японскую логику, базирующуюся на лингвистическом и математическом фундаменте и отражающую вечные, непреходящие ценности японского духа в этом непрестанно меняющемся мире.

– Что за чушь собачья! – ворчал Хитоси, с отвращением пробегая взглядом газетные строки. – Ахинея какая… Бред…

Мамаша Сога отнеслась к статье не столь критически. Главное – ее сына хвалят, осыпают превосходными степенями и пророчат великое будущее. И ее не забыли, примерную вдову, образцовую мать и хозяйку. Она вырезала статью и повесила ее в рамке над своей постелью.

– Посмотри, Хитоси, – показала она на плоды своих усилий сыну.

– Н-ну-у-у… – кисло протянул он. – Опасно. Вдруг ночью сорвется да свалится тебе на голову.

– Прекрати глупости говорить!

Она заключила его лицо в ладони и нежно поцеловала в щеку.

– Сынок, я так горжусь тобою, дорогой… Доктор, надо же, настоящий доктор! Ученый! Подожди, про тебя еще в энциклопедии напишут. Ах, видел бы отец, порадовался бы…

Хитоси терпеливо дожидался отлива материнских эмоций, незаметно пожимая плечами.

Папаша Ивасаки наорал на дочь и отправил ее на медицинское обследование. Мало ли что она могла подхватить от этого… с улицы. Заключение медиков успокоило родителей, и девочка вернулась в женскую школу Сираюри, где кроме кулинарии и шитья преподавали также начала наук, искусств и литературы, к которой младшая Ивасаки ощущала особое влечение. Окончив лицей, она получила от родителей разрешение на продолжение образования в университете, отложив на время всяческие варианты, связанные с браком. В двадцать два года она получила диплом по литературе, и родители решили, что пора наконец выдать дочь замуж. Когда ей об этом сообщили, она кротко ответила, что уже выбрала будущего супруга.

– То есть как? – нахмурилась мамаша Ивасаки. – Что значит, ты выбрала? Что за манеры? С каких это пор дочери сами выбирают себе женихов? Мы должны выбрать тебе мужа. И кто же, позволь узнать, тебе по сердцу?

– Хитоси Сога.

На лице мамаши Ивасаки разразилась какая-то цветовая буря. По нему пятнами пробежали все цвета радуги, объединившись затем в мертвенно-белой маске. Прошло одиннадцать лет, этот гадкий инцидент считался напрочь забытым, изглаженным из памяти.

– Со… Со… Ты что, издеваешься надо мной? Этот… этот… Убить меня хочешь!

– Запросто. Выбирай – петля или яд?

– У тебя мозги есть? Ты что, забыла, что он с тобой сделал?

– Вовсе нет. Потому-то и хочу за него.

– Грязная дрянь! И тебе не стыдно?

– Фу, мама…

– Да может, он уже давно женат. Ты его одиннадцать лет не видела.

– Позавчера видела. Он не женат, можешь успокоиться.

– Не жен… Позавчера?

– Мама, мы с Хитоси все время встречаемся, только потихоньку. Попробуй не встретиться, ведь моя школа рядом со святилищем Ясакуни. Там его папа похоронен.

– Как ты смела ослушаться! Ты позоришь семью, предков, ты растоптала традиции…

– Сначала мне действительно было стыдно обманывать. Но когда я поняла, что ты просто не хочешь моего счастья, я перестала стыдиться. И все стало очень просто.

– И вы каждый раз…

– А как же!

– Каждый раз, когда ты задерживалась…

– Да, мы с ним…

– Пропащая душа!

– Совсем наоборот! Я нашла себя!

– Ты не можешь выйти замуж за какого-то…

– Какого-то? Этот какой-то вот-вот займет кафедру в Императорском! Что. недостойная партия?

– Кто угодно, но только не он!

– Только он!

Тут дочка Ивасаки отвернулась от матери и убежала в свою комнату, звучно захлопнув за собой дверь.

– Ах так! – понеслось ей вдогонку. – Вот и сиди в своей комнате, не смей выходить!

Прислуге перед ужином она проронила:

– Наша дочь не будет ужинать. Ее прибор не подавать.

Остальным членам семьи она сообщила, что дочь наказана, не вдаваясь в детали. Когда младшая Ивасаки не появилась и к завтраку, папаша спросил:

– Ты ее и завтрака лишила?

– Нет… хотя и стоило бы.

– Она точно в комнате? Может, сбежала ночью?

Но нет, прислуга, заглянув в замочную скважину, убедилась, что молодая госпожа все еще в своих четырех стенах, листает какой-то толстый том в роскошном переплете. И на раскаявшуюся вовсе не похожа. Вечером мать подошла к ее двери и слабо стукнула по филенке.

– Выходи, хватит валять дурака. Пора ужинать.

– Нет.

– Как это нет? Надо питаться!

– Питаться буду, когда согласишься на нашу свадьбу с Хитоси.

– Еще чего! Сиди здесь, если хочешь. Долго не продержишься.

Действительно, долго она не продержалась. Не прошло и двух недель, как приставленная к замочной скважине прислуга прибежала к хозяйке и доложила, что барышня лежит на кровати, голова свисает вниз. Взломали дверь, срочно вызвали домашнего врача, домашний врач вызвал «скорую помощь». В автомобиле мамаша Ивасаки сидела рядом с дочерью, вцепившись в ее вялую руку. Из глаз матери катились слезы, она молилась о выздоровлении и кляла упрямство своей непослушной дочки.

– «…die notwendigen Wahrheiten auf dem Prinzip des Widerspruchs oder der Moglichkeit oder Unmoglichkeit…» [2] Кстати, подлинник написан по-французски.

– По-французски? Но ведь автор-то немец!

– Да, герр Лейбниц родом из Саксонии, но идеи свои он излагал по-французски.

– Смотри-ка, по-французски… Зачем? Иностранный язык…

– Французский, немецкий… Вне зависимости от языка изложения, значения те же: ноль, единица, единица, ноль, ноль, единица и ноль. Результат – ноль. Высказывание ложное.

Хитоси изобразил на большой черной доске последнюю формулу и повернулся к амфитеатру. У совета вопросов не возникло. Среди публики, пришедшей на защиту, отнюдь не все понимали, о чем речь. Мамаша Сога гордо сидела в первом ряду, не пропуская ни слова и не пытаясь вникнуть в суть услышанного. Поближе к выходу папаша Ивасаки, которого сюда пригнала сила обстоятельств, прилагал героические усилия, чтобы не заснуть.

– Кровь и кости, – проворчал он дочери, – эта белиберда еще скучнее, чем тупая канцелярщина имперских коммюнике. Он же тебя завялит… Тьг уверена, что хочешь жить с таким типом?