МИКРОКОСМ, или ТЕОРЕМА СОГА - Асука Фудзимори

Умако не ошибся. Незаконнорожденная принцесса Кагуя, еще более испорченная и извращенная, чем ее отец, через два десятка лет послужила причиной гибели клана Сога.

– Ты мне не поверишь, но я в двенадцать лет еще не знал, куда деваются дары с могилы отца.

– Да уж… А ты ведь далеко не идиот. В двенадцать лет?

– Да, в двенадцать.

– Но ты знал многое другое. А в храмах… Кто ж не знает, что эти храмовые жулики набивают карманы за счет верующих!

– Ну, ты уж слишком…

– Эти жрецы да монахи, попы да бонзы – все воры, все до единого, по всем странам и континентам. Мало того что воруют вещи, так еще и обманывают, рассказывают басни, плодят предрассудки…

– Но надо же различать синто и…

– Синтоисты, буддисты – никакой разницы, всех бы их в один мешок да в море. Одни грабят народ при рождении, вторые – после смерти.

– Моя семья испокон веков буддисты. Благодаря моему дому в Японии…

– Ну вот, снова завел ту же песню. «Моя семья, мой дом»…

– Наследие! Как ты не понимаешь?

– Вот чего я действительно не могу понять… Как ты совмещаешь свои идиотские религиозные убеждения и серьезные научные интересы. Ты лучший студент физического факультета, а…

– Знаешь, больше не физического. Я сменил специальность. Долблю логику. Это необходимо для моего дела.

– Шутишь? Похоже, что в больнице тебе что-то в голове повредили. С чего это тебя потянуло на логистику?

– На логику, дурочка, на логику. Изучаю пропозиции, импликации р и q, «пэ» и «ку».

– «Пэ» и «ку»… «Pet» и «cub? [1] Ну, ты даешь! Не хуже твоих квантов, козявок, которые то ли есть, то ли их нету и которых никто не видел.

– Я тебе сто раз говорил, что кванты никакие не козявки. И чему вас только учат на вашем факультете?

– Иван Тургенев, Александр Дюма, Вальтер Скотт. Но ты ж у нас выше этого, ты презираешь литературу!

– Ну, чаще всего это всякая подрывная, размягчающая дрянь.

– Понимал бы ты… Сплошь увлекательные, захватывающие истории…

– Вот-вот, истории. Пыль в глаза, лапша на угли. Грезы, галлюцинации!

– Эти галлюцинации воспитывают чувство!

– Для слезливых девиц…

– Я уже давным-давно не девица. Можно поинтересоваться, чья в этом заслуга?! По правде, меня больше всего интересует не литература. Меня интересует только одно: когда мы поженимся?

Никто в школе не понял, почему повздорили молодой Ивасаки и молодой Сога. Тихий, сдержанный, спокойный, чуть ли не скучный Хитоси не из тех, с кем легко поссориться. Лишь изредка, когда он, представляясь, называл свое имя, в его осанке и голосе проскальзывала искра гордости, даже гордыни. В остальное время он чаще всего молчал; когда все заразительно ржали, слегка улыбался; когда все бурно переживали, слегка хмурил брови.

Сначала вообще никто ничего не понимал. Ни драк, ни споров, оба вели себя ровно, вынимали из портфелей тетради и ручки, что положено – записывали, когда спросят – отвечали. Сначала никто даже не заметил, что они больше не здороваются.

Но Хитоси перестал подходить к группам ребят на перемене, и на это обратили внимание. Если кто-то хотел обратиться к нему с вопросом, тут же встревал Ивасаки. Нет, только не Сога. Попробуй не заметить!

Подумывали, что это простая свара. Да ладно, эка невидаль – поссорились… Так же и помирятся. Но проходили недели, а положение не менялось.

– Ивасаки, в чем дело? Расскажи нам, в конце концов, с чего вы вдруг? То водой не разлить, везде вместе, а теперь чуть зубами не скрипишь…

Но никто так и не получил никаких разъяснений. Начали гадать. Кто-то высказал предположение: ревность. Кто-то узнал, что их матери встречались. Знал об этом и сам Ивасаки. Мать отослала его наверх, но он набрался храбрости и притаился за плохо прикрытой дверью.

– Вы сами виноваты, нельзя оставлять наедине без присмотра мальчика и девочку, – начала наступление мамаша Сога. – Природа берет свое.

– Но они же еще совсем сосунки! – отбивалась мамаша Ивасаки. – Одиннадцать и тринадцать, подумать только! Откуда я могла знать, что ваш мелкий негодяй сластолюбив, как похотливый старикашка!

– Судя по тому, что мне рассказал Хитоси, ваша дочь слишком рано созрела. Она была инициатором, она начала его ощупывать кг…

– Хватит! Прекратите немедленно! – взвилась мамаша Ивасаки. – Я не хочу этого больше слышать!

Тяжело дыша, женщины уставились друг на друга горящими от гнева глазами. Ситуация действительно сложилась щекотливая. Будь детишки постарше, их можно было бы, скрипнув зубами, сочетать браком – и дело с концом. Но одиннадцать и тринадцать лет! Мамаша Сога, несколько успокоившись, спросила недоверчиво:

– А вы уверены, что они…

– Еще бы! Положение, в котором их застали, не оставляло никаких сомнений. Они даже шторы не потрудились задернуть. Совершенно все было видно, он был весь-весь внутри…

– И это… не первый раз?

– Бог знает в который! Где они только этого не делали! В комнатах, на веранде, в саду, даже на бильярдном столе. Слуги, похоже, знали, но никто из этих трусов не пришел к нам и не сказал. А как они это делали, что вытворяли при этом, страшно сказать… Щенки паршивые! – Она вытерла платком глаза, промокнула взмокший лоб. Чуть успокоившись, заговорила снова: – Что ж, сделаем вид, что ничего не случилось. Пройдет несколько лет, выдадим ее за какого-нибудь наивного беднягу. Вашему сыну, разумеется, в нашем доме делать более нечего. Сколько вы хотите за молчание?

Мамаша Сога ответила совершенно спокойно:

– Мы, разумеется, не столь богаты, как вы, но ни в чем не нуждаемся.

– Что ж, – вздохнула госпожа Ивасаки. – Так даже лучше. Премировать разрушителя счастья дочери…

Расстались женщины, погруженные каждая в свою печаль.

Возвратившись домой, мамаша Сога многое высказала своему сыну. Тухлая селедка, идиот, помесь редьки и горчицы и многое, многое другое было помянуто в этом монологе. Она упрекнула его в потере ценного покровительства богатых друзей. А бедный отец, не погибни он под Порт-Артуром, обязательно помер бы от огорчения, причиненного гнусным поведением недостойного сына.

Мамаша Ивасаки проявила в отношении своей дочери ничуть не больше милосердия. И как только она могла?! И с чего это ей вздумалось?! И что она только в нем нашла, в этом Сога?! Ни харизмы, ни утонченности, ни индивидуальности… Ласковый только мальчишка, так что ж? Собаки вон гоже ласковые. Дочь чуть не ляпнула, что он больше не мальчишка, но вовремя сдержалась и только безжизненно кивала. Не говорить же ей, что она ничего не понимает, что есть в нем и утонченность, и индивидуальность, и много чего другого…

Боясь огласки, Ивасаки оставили семью Сога в покое. Неприятное происшествие предали забвению. До поры до времени.

Императорский университет расположен в нескольких сотнях шагов от резиденции Ивасаки. Университет должен притягивать таланты, и Хитоси Сога оказался в числе его студентов. Повзрослев, он не растерял своих экстраординарных способностей, но внешне изменился, возмужал, приобрел сходство с отцом. Детская неуклюжесть, привычка часто моргать, манера внезапно замирать, как бы отключаясь от реальности, у него сохранились.

Декан факультета возлагал на Хитоси большие надежды, вплоть до Нобелевской премии. Он ревниво следил за успехами своего протеже и, когда тот вдруг оказался в больнице, регулярно навещал его, забыв о своем артрите. Если кто-то вдруг обращал внимание на отсутствие у его любимца шарма, харизмы, декан резонно замечал, что наука есть в первую очередь труд, а не театральное представление. Велико было доверие наставника, и тем горше оказалось разочарование, когда Хитоси, вернувшись из больницы, вдруг заявил, что оставляет физику.

– Как так? Что вы, Сога, об этом не может быть и речи! Вы наиболее одаренный студент курса, да что я говорю – поколения! Работы по Эйнштейну и Планку просто замечательны! Подождите, мы их опубликуем, увидите реакцию. Не только в Японии, а во всем мире.

– Нет, я уже принял решение. С физикой покончено.

– Да с чего вдруг?

– Изучать следует ту отрасль, в которой что-то узнаешь. Физика мне уже ничего не может предложить.

– Да как у вас язык повернулся такое утверждать? Физика неисчерпаема, полна тайн, нерешенных проблем множество, хватит на века…

– Нет-нет, вы заблуждаетесь. Я понял, что пора приступать к главному делу моей жизни.

– Да, вы правы, я ничего не понимаю. Что за главное дело, Сога?

Старик декан видел, что наставить строптивого студента на путь истинный весьма сложно. После больницы в нем что-то сдвинулось, он изменился. Особенно взгляд. Тяжелый взгляд… ужасно! Угасли глаза, блестевшие ранее готовностью ухватиться за любую интересную проблему, сощуриться на любое замысловатое уравнение. Теперь, когда на лице Хитоси появлялась редкая улыбка, казалось, что он старается подавить тошноту.