Годы возмужания - Ахняф Арсланович Байрамов

Обе «пантеры», одновременно наткнувшись на мины, окутались дымом. И когда опали огненно-грязные зонты взрывов, стало видно, что у обеих разбиты гусеницы. Черный дым медленно окутывал их. Но остальные танки, изрыгая на ходу из стволов всплески огня, неукротимо двигались к высоте.

— Огонь! Огонь! — скомандовал капитан, и окопы враз ожили. Сарьян чувствовал, как быстро нагревается от стрельбы его автомат. Но он все стрелял и стрелял. Гитлеровцы падали. Но другие продолжали двигаться вперед. Двигались и танки.

— Не пройдешь, гад! — выкрикнул Абашидзе. Стремительно перевалившись через бруствер окопа и держа в руках бутылки с горючей смесью, ящерицей заскользил к танкам. Бросок — и первый танк занялся огнем. Но вторую бутылку метнуть не успел. Пулеметная очередь отшвырнула его назад, и он опрокинулся на спину. Было видно, как пули рвали его уже мертвое тело…

— А-й, Котэ! — Хижняк обеими руками схватился за каску, словно хотел сорвать ее. Между тем распахнулся башенный люк горящего танка, показалась охваченная огнем фигура орущего танкиста. Сарьян успел повести стволом, и фигура повисла на башне.

— Вот тебе, за Котэ…

— Наелся, мать твою… — выругался Хижняк и вдруг схватил Сарьяна за руку:

— Обходят! Слева! Шесть штук! Ну, теперь ягодки пошли… Отсекай пехоту, ребята!.. Отсекай!..

Ефрейтор Ковалев, выплюнув давно потухший окурок, приник к ручному пулемету. А Сарьян, держа в руках мину, нагнувшись и петляя меж деревьев, бросился к ближайшему тяжелому танку.

— Минеры, за мной!.. Под гусеницы!..

Мирхалитов удачно проскочил в «мертвую» зону, где его уже не мог достать пулемет. На миг ощутил запах горелого масла, торопливо сунул под надвигающуюся гусеницу плоскую мину и тут же скатился в подвернувшуюся воронку… Четвертый танк таким же отчаянным способом остановил Хижняк. Приготовились и остальные саперы, но в это время тяжко охнула наша полковая артиллерия. Большие фонтаны взрывов встали в низине, по склону высоты. Атака сразу захлебнулась. Остальные танки, спешно развернувшись, на полной скорости загромыхали вниз по склону, без разбора давя своих же убитых и раненых, снопами лежащих в самых невероятных позах, особенно в полосе заградительного огня. В эти минуты в тяжелом грохоте боя Сарьян, казалось, ясно слышал и скрежет металла, и хруст ломающихся человеческих костей…

— Так вам и надо, гады!.. Землю советскую захотели? Получайте же!.. — Мирхалитов рванул теснивший дыхание ворот гимнастерки и тяжело откинулся к стенке воронки. — Дай-ка табаку, товарищ ефрейтор.

Ефрейтор Ковалев удивленно поднял брови:

— Ты же не куришь?

— Поневоле закуришь…

3

После короткого, но яростного и кровопролитного боя линия фронта вновь на несколько километров продвинулась на запад. Мирхалитов, весь почерневший от копоти войны, осунувшийся, живой-невредимый шел в голове своего полка с двумя медалями на вылинявшей гимнастерке. Шел, презирая смерть, побеждая смерть.

Тяжело переживал он боль утрат и беззаботно не радовался нашим многотрудным успехам. Правда, каждое выигранное сражение создавало в нем определенный душевный настрой, но оно же требовало от солдата особой настороженности, ибо отдельные победы, хотя их было много множеств, и они, в конечном счете, определяли общий тонус битв на фронтах Великой Отечественной, но все равно еще не являлись завершающими. Война продолжалась, и продолжалась она, бушуя на огромных площадях, становясь все более ожесточенней и разрушительней. Поэтому Сарьян всецело был поглощен мыслью: бить коричневую чуму наверняка и, удержав отвоеванное, быстрее развивать наступление. Видимо, оттого Сарьян, крайне возбужденный, в критических моментах битвы с каким-то бесстрашием бросался в атаку.

Сегодня — в новом бою — как бы обычный на передовой, его подвиг повторился. Мирхалитов, во все горло крикнув: «Бей, гадов!», одним из первых ворвался во вражеские траншеи.

Гитлеровцы отчаянно сопротивлялись, напряжение росло. Но… еще миг… и оккупанты дрогнули: одни, стараясь уйти от возмездия, спешно драпали, а другие, побросав оружие, высоко поднимали руки:

— Гитлер капут!..

— Гитлер нэт!..

Сарьяну уже не в новость видеть такое. Еще вчера вот эти друг друга грызущие гадкие псы, теперь, загнанные в тупик, лихорадочно трясясь от страха, позеленевшие, с выкатившимися на лоб глазами, выбежали из окопов.

— Гитлер капут!..

Сарьян, с отвращением глядя на них, плюнул под ноги.

— У-у… мерзавцы! Как заговорили…

— Я им сейчас покажу, где раки зимуют!.. Они расстреляли моего отца, утопили мать. Они… — молодой солдат, долго не раздумывая, скинул автомат, но его резко остановил Мирхалитов.

— Не смей! Коль сдаются — бери! Вот окончится война, они приедут домой, расскажут детям своим, на чьей стороне была правда. Они уже не обманут, живые свидетели…

— Куда ж их вести?

— Конвоировать их надо до сборного пункта! — И Сарьян, рукой показав в сторону Москвы, с иронией крикнул пленным: — Топайте, господа, да поживей! Вы же хотели на восток! Нах остен! Шнель-шнель!..

И те все еще с поднятыми руками, испуганно озираясь, гуськом потрусили в сторону только что освобожденной украинской деревни, где в утреннем белесом «тумане смутно темнели обуглившиеся остатки сожженных ими хат.

Сарьян, тяжелым взглядом провожая пленных, чуть слышно проговорил:

— М-да-а… война для них, по существу, кончилась. Может быть, они отныне на мир другими глазами начнут смотреть?..

И солдат, еще с минуту постояв в раздумье, круто повернулся на запад, размашисто зашагал по рытвинам войны.

Солдат спешил, в бой рвался. И не зря. Он хорошо знал, что дорога домой проходила только через передний край…

4

Минсылу не раз восхищалась водопадом в горах. Серебристый, брызжущий, он, вырвавшись из каменных теснин гор, с веселой яростью обрушивается в ущелье. В летний полдень над искрящейся водяной пылью встает многоцветная радуга. Удивительно звонок и прозрачен голос поющей воды.

Осенью ее краски становятся глуше, а в песне водопада звучат чуть грустные нотки. И даже островерхие строгие скалы, сторожащие его, кажутся нахохлившимися.

А весной, отшвырнув от своих закраин тесные ледяные оковы, водопад начинает сверкать широко и слепяще. В эту пору, как бы от победного шума падающей воды, пробуждается природа от зимней спячки. Дикий горный козел, стоя на рыжем крутом выступе скалы, настороженно смотрит вверх, жадно раздувая ноздри, смотрит на бурливый поток; распластав крылья с белым подбоем, высоко в небе плывет орел; льются, льются золотистые лучи солнца…

В такие минуты, когда слушаешь неумолчное победное пенье водопада, вдыхая полной грудью тревожный весенний воздух, как-то особенно обостренно начинаешь воспринимать нетленность этой красоты, что окружает тебя, ее немыслимую бесконечность. И вдруг приходит ощущение собственной незначительности перед этой властной, оглушающе-громадной силой бытия. И необычайно светло и спокойно становится на сердце — ты словно бы живешь в ожидании чуда…

Руки Минсылу заняты привычной работой. А мысли… Безостановочный шум ткацких станков напоминает ей веселое Пение горной падающей