Пограничник - Павел Владимирович Селуков

Это оказалось довольно сложно – сделать смешную сценку с несмешным для тебя юмором. Про юмор я вот что понял – он не только очень интимен, но и случаен, непреднамерен. То есть, если писать сценарий, то не комедии, а фильма, где для комедии есть место, надеясь, что в процессе письма что-то щелкнет и станет смешно, и смешно должно стать прежде всего тебе самому. Юмор похож на любовь. Ты не понимаешь, почему он возникает или почему не возникает. Твое нахрапистое желание сделать смешно не влияет на это.

Пятнадцать дней я делал КВН. С Троцюком мы договорились, что я пробуду здесь один месяц. Я слегка побаивался, что консультанты убедят его оставить меня на год, но опасения эти были дутыми, я заразился ими от резидентов, с которыми такое произошло. Приближался день моего освобождения. Но КВН был не готов. Я застрял с последним номером – сказкой, переложенной на реалии наркоманской жизни. Что-то вроде – жена царя Салтана подсела на «соли», родила сына Гвидона, продолжила употреблять, Салтан не выдержал и отправил ее в бочке на остров Буян, в наилучший реабилитационный центр. Стихи Пушкина легко переделывались в то, что мне нужно, но это была та простота, что хуже воровства. В общем, поняв, что не успеваю, и глядя на Веру, привязавшегося ко мне рыжего котенка, я принял решение, которое, иногда мне кажется, и привело меня к отказу от наркотиков, чистой жизни. Когда вышел мой срок, я пришел в консультантскую, позвонил с их телефона Троцюку и попросил продлить мое пребывание в рехабе еще на две недели. Положив трубку, я поймал громкую тишину, которая разлилась по консультантской. Илья, мой мониторный, взял телефон и сказал: «Никогда не видел, чтобы человек сам себя продлял». По лицам остальных я понял, что и они тоже такого не видели. Это меня освободило. Я ведь попал сюда случайно – думал, что еду в открытый рехаб, а приехал в закрытый, я его не выбирал, а теперь выбрал. После этого разговора я легко справился с третьей сценкой и улучшил, вернее, ухудшил первые две. Что ни говори, а свобода не признак творчества, а его условие. Это, кстати, объясняет невысокие успехи нашего кинематографа. Как мне потом сообщили, наша команда КВН заняла второе место. Я езжу в рехаб иногда – отвожу гостинцы.

Из рехаба меня забрала Оля. Телефон рехаба дал ей Троцюк. Консультанты попытались убедить ее в необходимости моего дальнейшего лечения, ведь курс реабилитации длится год, но Оля сказала, что у нее нет денег, и отослала к Троцюку. К Троцюку консультанты не пошли, он был слишком большим человеком, чтобы прокручивать с ним свои штучки. Пока я лечился, Оля сняла квартиру в Щукино, она не хотела, чтобы я вернулся к соупотребителям под бок к драгилеру.

В рехабе курят пять раз в день группами по двадцать человек в гараже. Окруженные первым составом – «старенькими» резидентами, принявшими сторону администрации, говоря уголовным языком – «козлами», мы вставали вокруг ведра, наполненного кашей из воды и окурков, и жадно курили, на перекур давали минуту. Поэтому, едва выйдя за забор, я с удовольствием выкурил две сигареты подряд и уже тогда сел в такси. Оля смотрела настороженно, как сапер на бомбу. И правильно делала – во мне бушевала энергия. Рехаб, как тряпка, стер с клинка моей мании весь прилипший мусор, и я был готов сечь и рубить.

Первым я зарубил роман «Отъявленные благодетели». Вернувшись домой четвертого октября, я отыскал его в утробе ноутбука и дописал за три недели. Я писал его маниакально, как, знаете, грызут семечки или лопают пузыри на пленке. По ночам мне снились инъекции, кровь, хлынувшая в шприц, приход. Я просыпался в поту, хватая воздух, как обреченная рыба, но пока держался. В декабре Троцюк предложил мне писать фильм «Первая помощь». Я написал первый драфт за две недели. Сила, сотрясавшая меня, с одной стороны, пугала, с другой – я был богом. Может быть, я был им и оттого, что чувствовал – конец близок. Я как бы показывал напоследок все, что могу.

Мою затянувшуюся речь перед гильотиной прервал Эдгар. Он нашел в Питере суперпсихиатра, который специализировался на наркоманах с двойным диагнозом, так называемых дэдэшниках. Эдгар умолял меня приехать к нему на прием. Я не верил, что мне можно помочь. Я считал источником волн, накатывающих на меня, не психическое расстройство, а талант. Я нес свой благородный крест во имя служения Литературе. А пичкать меня таблетками, чтоб превратить в посредственность, какой смысл? Эдгар подключил к уговорам Олю. Оля – Троцюка. Против этой троицы я не выстоял. Купил билет на «Карельский экспресс» и уехал из Москвы в ночь. С поездами у меня долгие и страшные отношения – в поездах я пью. Замкнутое пространство требует внутренней свободы, а дух путешествия требует ее усугубить. В смысле оправданий, похожих на объяснения, я талантливый алкоголик. Однажды в поезде «Адлер – Пермь» я заплатил за Стаса, который представлялся депутатом Пермской городской думы. Он занимал у буфетчицы и был под угрозой снятия с поезда. Оплатив его счет, я велел ему больше не занимать и ушел к ноутбуку, где два моих соликамских собутыльника смотрели матчи плей-офф Евро–2020, его перенесли из-за ковида. Минут через пятнадцать я увидел, что Стас пытается занять у случайных посетителей ресторана. Чаша моего долготерпения переполнилась. Я отправил Стаса в нокаут и, удрученный совершённым насилием, ушел спать. Разбудила меня полиция в городе Саратове. Стас написал заявление, обратившись к начальнику поезда. Меня забрали из купе. Я открыл дверь, меня положили мордой в пол, надели наручники и увели, взяв у Оли мой паспорт. Телефон, карта, деньги остались в купе. Вскоре я оказался перед молодым железнодорожным полицейским. Находясь в той стадии похмелья, когда весело, а не паршиво, я наговорил лишнего. Например, на вопрос, по каким статьям судим, я перечислил воровские статьи: 111-я, 158-я, 159-я, 162-я. Полицейский встал из-за стола, попятился, положил руку на кобуру и спросил:

– Ваш статус в воровском мире?

Вы не представляете, как я хотел ответить – вор в законе. Исполнить мечту Антипа, чтобы хоть кто-то из наших, хоть где-то, как-то, хотя бы чуть-чуть! Но я сдержался. Иначе мое пребывание в Саратове могло затянуться. В Пермь я добрался просто – вместе со мной ссадили и Стаса. Оля перевела ему деньги на плацкарт (мы ехали в купе, оцените мстительность), купили билеты, опять напились в ресторане, на этот раз без эксцессов, и приехали домой. Позже выяснилось, что Стас никакой не депутат, просто баллотировался. Стало чуть менее тревожно за Пермскую городскую Думу.

В «Карельском экспрессе» я захотел попробовать блюда карельской кухни. В итоге сошелся с москвичом, таким же наглым, как я, или таким же пьяным. Арестовали нас недалеко от Питера, я рассказывал собутыльнику анекдот про два путя. Мы смеялись, как ужасные дети. Мимо проходил начальник поезда в гражданском, сделал замечание и тут же был послан по классическому маршруту. Часов пять я провел за плексигласом в камере Ладожского вокзала. Все эти события привели меня к твердой мысли купить мефедрона. Утром меня освободили, я приехал к Эдгару и купил закладку. Забирать поехали вместе. Не нашли. Вернее, так (я узнаю об этом позже). Закладку нашел Эдгар, но не сказал об этом. Мол, ненаход, так это называлось. Оцените ум моего Санчо Пансы. Он выкинул ее не на улице, где мог подобрать ребенок, и не в туалете, потому что я бы учуял запах. Он пошел выбрасывать мусор и высыпал ее в мусоропровод. А таскал он ее