Пограничник - Павел Владимирович Селуков

кусты по-пластунски, потом стремительно побежал, добежал до двери своего подъезда, вошел и тут же стал с силой закрывать дверь, но с той стороны ее отжимали полицейские. Бросив дверь, я кинулся по лестнице на одиннадцатый этаж, топот ног за спиной то приближался, то отдалялся. Забежав домой, я утопил телефон в воде из-под пельменей и занял пост у двери. У нас был необычный замок со штырем, который горизонтально вставлялся в дверь и не давал ее открыть. Но если пнуть в замок с той стороны, штырь может вылезти, и тогда всё. Я стоял у двери, держал штырь и смотрел в глазок. Часа через два я отошел на три шага, не сводя глаз со штыря. Вдруг штырь начал выходить из двери, медленно-медленно, неумолимо. Я снова кинулся к двери и прижал штырь. В глазке никого не было. Они могли стоять по бокам от двери. У глазка я провел около восьми часов.

Как я узнаю на следующий день у Илюши и Принца, никакой полиции не было. Илюша посоветует мне больше не употреблять «соль», ведь если начались галлюцинации, значит, безумие близко. Я уйду от парней, куплю чекушку водки и сяду на лавку. Достану телефон. Я бросил его в пустую кастрюлю, там не было пельменной воды. Я не боялся смерти, я шел к ней, я был пуст и измучен, гроб казался выходом. Но вот превратиться в сумасшедшего, навеки прописавшись в сумасшедшем доме, – этого я боялся больше, чем смерти. Да и что скажет Маша? Я и правда подумал тогда про нее. Одно дело – ее прекрасное заплаканное лицо над моим гробом, и совсем другое – одинокая обитая подушками комната где-нибудь на Банной Горе. А может, и справедливо, что на Банной Горе, убил же я того сумасшедшего на тамошнем кладбище, так почему бы кругу не замкнуться, может, все из-за него? Но долго думать о нем я не мог, я начал думать о Маше, и чем дольше я о ней думал, тем сильнее плакал, оплакивая свою жизнь, оплакивая все вокруг. Думаю, из-за нее я и набрал Троцюка:

– Алексей, я конченый «солевой» наркоман. Мне нужна помощь. Положи меня в рехаб.

Молчание.

– Дай мне час.

Не через час, но на следующий день меня отвезли в рехаб. Это был трехэтажный коттедж под Наро-Фоминском, где, кроме меня, выздоравливали еще пятьдесят девять алкоголиков и наркоманов. С утра я мыл пол, чаще – туалет, потом завтракал, участвовал в утреннем собрании, где внесенных в список на доске людей уличали в их проступках и назначали наказание. Скажем, кто-то из резидентов, так звали клиентов рехаба, замечал, что я бегал по лестнице. Он шел к листку, лежащему на столе третьего этажа, и записывал: «Павел С – бег по лестнице, инфантилизм». Фамилий у нас не было, только заглавные буквы, лечение считалось анонимным. Потом мы писали шаги по двенадцатишаговой программе. Мы вообще все время писали. Смысл был в том, чтобы научиться анализировать свои чувства, разморозить их, потому что наркоманию называют болезнью замороженных чувств. Тут я не вполне согласен, чувства не замораживаются, просто ты тратишь их на наркотики. Вернее, так: ощущения, которые вызывают наркотики, столь сильны, что ощутить что-либо по меньшему поводу у наркомана не получается. Рехаб должен был меня смирить, и поначалу он смирял: расписанием (с восьми утра и до одиннадцати вечера мы не имели права прилечь на кровать), мытьем огромных кастрюль, когда выгребаешь из них гнусные остатки будто умершей еды, бесконечной писаниной, наказанием в виде приседаний и отжиманий, малыми группами, где тебя понукали вспоминать худшие моменты употребления, самые стыдные, самые-самые болезненные.

Смирение подевалось куда-то на пятый день. Я узнал, что все резиденты, кроме меня, находятся здесь против собственной воли. Происходило это так. Измученная жена находила телефон нашего рехаба в интернете, звонила туда, и ей предлагали услугу – выезд на дом мотиваторов, которые помогут убедить заблудшего мужа начать лечение. Жена платила за это пятнадцать тысяч, приезжали мотиваторы – бывшие наркоманы с широкими плечами, выкручивали мужу руки и делали укол снотворного в плечо. Просыпался он уже на койке в рехабе. Вокруг пятнадцать наркоманов, двухъярусные кровати и незапирающийся туалет. Я жил в такой комнате. Туалет сильно меня смущал. Но потом я научился какать, когда справа чистят зубы, а слева принимают душ. Но вернемся к похищенному человеку. Он пробудет в центре столько, сколько решит его заказчик, в нашем случае жена. Потому что жена платит деньги, и в действительности на деньгах тут все и завязано. Все эти жены и матери – созависимые люди, любящие люди, ими легко манипулировать. Что и делают консультанты центра. Оцените лицемерие. Для фотоотчетов родственникам они надевают белые халаты и заставляют нас улыбаться и поднимать руки, ставя на задник большой плакат рехаба, изображающий резидентов со счастливыми лицами. Меня тошнило от этого ежедневного лицемерия. Чем больше доверяли мне люди, тем отчетливее я понимал, что нахожусь в частной тюрьме. Миша, полубезумный резидент, провел тут уже двадцать два месяца. Кто-то год, кто-то полтора. Многие отсидели полгода. Все до единого резиденты хотели отсюда вырваться любой ценой. Через неделю на Малой группе я задал вопрос: «Первый шаг двенадцати шагов гласит: мы признали свое бессилие перед болезнью и обратились за помощью, но пятьдесят девять резидентов привезли сюда силой, какой смысл им тут находиться, писать второй и третий шаги, если не сделан первый?» Мне велели не умничать. Каждый вечер нас по одному заводили в комнату, где под видеозапись мы зачитывали текст с листочка: «Я, Селуков Павел Владимирович, сегодня, 30 августа 2023 года, нахожусь в реабилитационном центре ООО “Социальные услуги” добровольно, по собственному желанию». Если ты не зачитаешь это фальшивое заявление, весь рехаб соберут на третьем этаже и заставят приседать, пока ты не согласишься. Или отменят перекуры. Но если ты будешь упорствовать, ночью тебя образумят товарищи по несчастью, устроив темную.

За месяц до меня в рехаб нагрянула полиция. Полицейский спросил резидентов: кто тут находится недобровольно? Пятеро подняли руки. Думаете, их забрали? Нет. Руководитель договорился с полицейскими, и те уехали. А пятерых поднявших как злостных нарушителей отправили в мотивационный рехаб. Их называют «мотивашками». Там приседают с бревном, ходят по дому с деревянной колодкой на ноге, и применяются телесные наказания. Вся параллельная Россия усыпана этими частными тюрьмами. Это с одной стороны. А с другой стороны – если наркоман не хочет лечиться, если это твой муж, сын, брат, что с ним делать, дать умереть? Философски я решил, что человек имеет право на смерть, это его личное дело.

Но потом я сблизился с Верой, красивой восемнадцатилетней рыжей девушкой. Она начала употреблять мефедрон в одиннадцать лет, купив закладку по маминому телефону, когда та спала. Вера говорила, что умерла бы, если б не попала сюда, сорок кило весила, когда приехала, а сейчас пятьдесят пять, посмотри, какая грудь, Вера, прекрати! Ради одной Веры стоило создать эту ужасную сеть рехабов. Ради нее одной. Не знаю, чем я привлек ее, это была милость совершенно незаслуженная. Видимо, умненькая Вера была склонна располагаться к неглупым травмированным мужчинам. Я вижу это и в себе. Сумасшедшие травмированные женщины, наркоманки, арестантки или пережившие большое горе легко проникают мне под кожу, я узнаю в них себя, такой нарциссизм.

На общих основаниях я прожил в центре четырнадцать бесконечных дней. На пятнадцатый руководитель центра предложил мне стать художественным руководителем команды КВН. Я не шучу. В октябре все рехабы Подмосковья съезжались на терапевтический лагерь, этакие «Веселые старты». Участие стоило сорок тысяч. В лагере играли в футбол, волейбол, а еще там был КВН. Хотелось бы найти такую сферу в России, где нет этого удивительного шоу. Я не хотел соглашаться, но согласился – они разрешили мне взять Веру помощницей, а значит, я смогу находиться с нею в комнате наедине, без консультанта. Иногда я видел такую картину – нас с Верой освобождают в один день, мы выходим за ворота, взявшись за руки, а там стоит моя Оля.

Должность