Круг, петля, спираль - Анна Баснер

Тремя днями позже, накануне заседания, Леонид Борисович отвез Нелли в Тасину квартиру. Ну как Тасину – Нелли прожила здесь ни много ни мало двадцать пять лет. Вытащил увесистые пакеты с продуктами из багажника «Крайслера» (то был несуразно длинный, роскошный, ненасытный американский автомобиль – топлива выжирал пропасть). Поднял ношу на четвертый этаж – легко, без одышки, точно сорокалетний. Когда Нелли привычным движением вставила ключ в замочную скважину, ткнулся сухими губами жене в щеку и отрывисто сказал: «Подожду в машине». Прагматичный в переговорах с контрагентами, порой грубоватый, Леонид Борисович с супругой проявлял исключительный такт.

В квартире было зябко. Снаружи в окна хлестал ноябрь. Старые рамы, пристанище нескольких поколений жучков-древоточцев, пропускали тонкие, злые сквозняки. Слабые батареи не справлялись с внушительной кубатурой комнат. Едва прогретый воздух поднимался к трехметровым потолкам, на плечи бывшей хозяйке давил холод. В обстановке мало что поменялось со времени Сережиной кончины: замятые клетчатые тапки в коридоре, томик Заболоцкого на пианино, извлеченный покойным супругом из шкафа за день до того, как в сердце выстрелил третий, летальный инфаркт после двух предупредительных.

Нелли с нежностью осматривала гостиную. Тася оставила легкий беспорядок. Ничего особенного: немытая кружка на столе, вязаная домашняя кофта, брошенная на диване. Нелли сгребла рыхлую пряжу, осторожно встряхнула, расправила и сложила. Бедная девочка, каково же ей сейчас… В сознании всплывали ужасные, невыносимые картины тюремного быта, что-то из книг и сериалов: грязь, баланда, параша. Вонючие дырки в бетонном полу. Смрад и духота. Или, наоборот, дубак? Кривые от злобы бабьи морды, безжалостные глазки-щелочки. Там же свои порядки – интеллигентную Тасю загнобят. Ну что им с Лёней еще сделать, как помочь? Задвоившись, поплыл диван, Нелли зажмурилась, уткнула лицо в ладони – щеки мокрые, склизкий нос. И беспомощно взвыла.

Удочерить удочерила, а защитить не смогла. Из года в год Нелли хвалила, тешила себя, какая она хорошая подруга-мать для Таси. Какое у них великолепное доверие и взаимопонимание. Почти как у равных. Даже лучше! И вроде бы Нелли все делала как надо, хотя до сих пор непонятно, стоило ли отваживать непутевого Мумочку, но тогда казалось: да, безусловно, очень материнский поступок. Всамделишный. Нельзя было допустить, чтобы глупышка связалась с потенциальным пьяницей и повесой. В результате Тася вышла замуж за благонадежного во всех отношениях Васю и выпорхнула из отчего дома. Нелли совсем успокоилась: теперь-то девочка взрослая, устроенная, сама разберется.

После развода с Васей иллюзии пропали. Нелли вдруг догадалась – впервые – спросить себя: а была ли Тася когда-нибудь по-настоящему, без дураков, счастлива? Заботило ли это Нелли прежде, когда она не без удовольствия нащупывала скрытые рычажки, маленькие кнопки управления Тасиной судьбой? Что подлинно материнского ощущала она к Сережиной дочери? Власть разве что. И влияние. Пользовалась без зазрения совести. Нелли увидела это с гнетущей ясностью, как внезапно протрезвевший человек. И до того стало тошно… Потом случай будто бы дал ей шанс: привел Эммануила на то самое кладбище, где лежит Сережа. Нелли попробовала. Оттягивала, сомневалась, но все-таки устроила встречу. И что-то вроде как проклюнулось… А теперь ничего не имеет значения. Все растоптали грубые берцы! Кошмар какой, право слово, кафкианский бред!

Нелли потерла опухшие глаза. Поплелась в ванную, нашла в тумбочке под раковиной влажные салфетки, стерла с век размазанную тушь. Нелли неплохо сохранилась, да и косметическими процедурами не пренебрегала. Ухоженная, где надо подтянутая, она выглядела моложе своего возраста – по иронии, малознакомые люди иногда принимали ее за Тасину дочь.

Поверх отражения в замызганном зеркале белели пятнышки от зубной пасты. Кран заляпанный, на раковине – изжелта-серые известковые корки. И стиральная машинка в пыли. Нелли на автомате потерла зеркало влажной салфеткой: бесполезно, только грязь развела. Тася-Тася, что ж ты так запустила нашу квартиру? Все можно понять, развод, одиночество, но зачем же прозябать в бардаке? Вот вернется завтра, Нелли ей вправит мозги…

Подумала – и дернулась как ошпаренная: дура, да что ж ты несешь? Забыла, откуда Тасю привезут?!

Гнев вернул Нелли выплаканные силы, и она схватилась за тряпку. Извела полупустые бутылки с моющими средствами, отправила Леонида Борисовича в магазин за новыми. Отдраила, надышавшись химии, санузел до маниакального блеска. Намыла засаленную кухню. Опустошила холодильник, разорила резной, трухлеватый, похожий на лилипутский замок буфет. Выкинула к чертям собачьим залежалые запасы гороха и риса, пригодного только на корм пищевой моли. Набила полки свежими продуктами. Сунула в духовку загодя замаринованные куриные окорочка. Порвала на лоскуты махровую простыню, обмахнула рамки и безделушки. С тоской посмотрела под ноги на нечистый пол, ощущая, как подступает усталость. Вздохнула, взялась за ведро.

Два часа Нелли пласталась на паркете. Отмывала липкие плашки, выметала мелкой неудобной щеткой волосистые клочья пыли из углов – разлохмаченный веник никуда не годился, лысел на глазах, подбирай по всей квартире ломкие прутья. Ладони запрели в резиновых перчатках. От влажной древесины пошел неприятный сладковатый запашок. Под диваном нашелся Сережин капотен – просроченные таблетки сами собой раскрошились в упаковке и стали как песок.

Ох, Сережа, какое счастье, что ты не видишь этого абсурда… Ужас, что творится. Родной, помоги, подскажи. Как выдержать испытание? Возможно ли после такого нормально жить? Ты был хорошим мужем и отцом. Не требовал, чтобы я заменила Тасе маму, ничего не ждал. И ни при каких обстоятельствах, даже во время глупых размолвок, не возлагал на меня вину за самоубийство Лены. Ни крупинки. Сам-то ты мучился, несомненно мучился. Но мне говорил неизменно, категорично: «У нас с Леной давным-давно начался разлад. С того треклятого “Письма трехсот”, задолго до тебя». Я спросила однажды сдуру, помнишь, не выдержала: «Сережа, имеем ли мы право на счастье?» Ты сгреб меня в охапку, стиснул до боли: «Да я бы умер без тебя. Не задавай мне больше таких вопросов». И правда, если б мы думали о ней постоянно, мы бы с ума сошли. Не существовало иного способа сохранить себя. Только быть вместе. И вообще, как мать могла бросить девочку-подростка? Неотмолимый грех.

Спазм сжал горло. В гортани запершило. Сейчас снова разрыдается. Волевым усилием Нелли задавила слезы. Положила в карман таблетки и окунула тряпку в ведро.

Покончив с полами, устроилась на кухонном подоконнике, разогнула закостеневшие колени, вытянула ноги и удовлетворенно закурила. Основное было сделано. Но ведь есть еще книжные и платяные шкафы (внутри, как пить дать, кавардак), заваленная добром кладовка… И антресоли, куда Нелли ни разу за годы замужества не заглядывала: знала, что там траурным багажом лежат вещи Лены. Энергии разбирать – никакой. Но возможно, она от Нелли и не требовалась? Перед Тасей маячат месяцы тяжкого домашнего заточения. Будет чем себя занять. Выкинуть лишнее – всегда хорошо. Уборка занимает руки, приводит мысли в порядок. Только надо бы дать Тасе какую-то внятную цель. Просто так она, пожалуй, в эти дебри не полезет.

Нелли погладила упаковку капотена. Выкинуть рука не поднялась. Будто и не лекарство, а нечто дорогое сердцу, памятное, как накарябанное карандашом на салфетке четверостишие о любви. И тут она вспомнила: по шкафам среди хлама стыдливо, на случайных листочках, прячутся Сережины рукописи. И вовсе не нудные соцреалистические романы, принесшие ему пару-другую казенных премий, секретарское кресло в Союзе писателей и краткий некролог, а юные, свежие строки. Неизданные стихи. Порой, в минуты наивысшей душевной близости, он показывал их жене – и то, наверное, далеко, далеко не все. Собрать бы по тайничкам да опубликовать! Чтобы найти, придется перевернуть квартиру вверх дном. Нелли выдохнула в форточку последнюю струю дыма и затушила сигарету. Отлично. Вот пускай Тася и займется.

В тесном, на три скамьи, скудно освещенном зале Левашовского районного суда, несмотря на почти полное отсутствие людей, было нечем дышать. Предбанник в преисподней, ей-богу… Нелли обмахивалась рекламной брошюрой «Все виды юридической помощи». Буклет всучил ей с примороженной улыбочкой какой-то озябший парень у входа в здание. Нелли изнывала, вертелась, смотрела то на рыжий председательский стол, то на безучастных приставов, подпиравших стены, то на пустую, в человеческий рост, клетку и черный