Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Она подцепила пальцами край горшка и потянула на себя. За ним поволоклось еще что-то. На тусклый свет явились сплетенные прутья.

Сперва Соколина подумала, что это старая ловушка для зверя или рыбы. Рама из орехового прута, соединенная сыромятными, высохшими ремешками наподобие решетки… Да это же снегоступы! Вот и ремень-крепление есть.

Отчаянно расшвыривая пыльный хлам, она вытащила свою добычу на свет. Один, и второй тоже тут. Немного поломанные, но это можно починить. Помяла прутья основы: крепкие. Должно быть, Мракота ходил в них зимой по снегу, а летом… летом – по топям.

Оглянувшись на спящего Ходыгу, она подтащила снегоступы к оконцу и, с трудом протиснув в отверстие, выкинула наружу. Потом отряхнула руки и вышла.

– Не нашла? – Ходишка поднял глаза.

– Горшок вот нашла. Уте отдам.

– Отдай. – Ходишка кивнул и снова взялся за ловушку.

Обойдя избу, Соколина подобрала снегоступы и утащила к себе. Спрятала под лавку и забросала хворостом. Замысел ясно еще не сложился в голове, но где-то в тумане замерцал луч надежды.

* * *

Не доверяя друг другу, дружины Мистины и Сигге Сакса встали не общим станом, а по отдельности, на больших полянах брошенных пашен, разделенных молодым перелеском. Это послужило на пользу первым и погубило вторых.

Конная дружина Ингвара ворвалась в стан Сигге Сакса и с ходу принялась рубить людей, сидевших у костров. Те падали с разрубленными головами, даже не успев встать и схватиться за оружие; иные были зарублены, когда на четвереньках выбирались на шум из шатров. Особенно отличились печенеги и хазары, которых в дружине Ингвара уже было немало: привычные рубить с коня своими однолезвийными изогнутыми мечами, они собрали особенно щедрый кровавый урожай.

Пылали подожженные шатры. Над поляной стоял топот копыт, звон оружия, рев ярости и вой боли… Кто бы мог предположить: дружина прославленного воеводы, князева кормильца, закончит свой путь именно так – под клинками князевых же гридей?

Мистина в окружении своих отроков наблюдал за этим издалека, с опушки перелеска. Они видели, как двое, трое, пятеро из людей Сигге, видя бесполезность сопротивления, несутся со всех ног к зарослям и исчезают в них; в ответ на вопросительные взгляды своих людей Мистина качал головой. Он не хотел сам становиться убийцей людей своего отца, пусть они и предали его первыми. Но был рад увидеть, что большинство из них, следуя законам седой старины, предпочитают погибнуть в неравном бою, пасть с мечом в руке, наполовину извлеченным из ножен, но не бежать.

Только когда сопротивление затихло и огонь опал, Мистина подъехал поближе. Спешившись, люди Ингвара вязали сдавшихся, поднимали и перевязывали раненых. Погибших у Ингвара не было.

Один из киевских гридей, Градимир, вел пленника со связанными руками.

– Мой брат двоюродный, – завидев Мистину, весело ухмыльнулся Градимир и хлопнул того по плечу: – Сам мне сдался!

– Я не виноват, что ты прямо на меня наскочил, – мрачно ответил Бьольв. – Как бы я пережил твой позор, если бы ты убил родича?

– А никак! – так же весело согласился Градимир. – Пошли к князю. Буду просить, чтобы тебя помиловал.

Но прочим Свенгельдовым отрокам, не имевшим близкой родни в Киеве и в Ингваровой дружине, повезло куда меньше. Не сходя с коня, Мистина оглядел поляну. Рослый, могучий, в белой одежде, сидя верхом над полем битвы, в смеси сумрака и пламенных отблесков он напоминал самого Кощея. Его застывшее лицо против воли было мрачно. Облегчение боролось в нем с тайным, незаконным, несправедливым чувством стыда.

Вокруг, мертвые и умирающие, лежали те люди, которых он мог бы назвать своими братьями. Их создал его отец – «сделал людьми… или чем-то похожим на людей», как говорил сам Свенгельд. Собрал тех, у кого не было рода. Тех, кто оставил свой род, чтобы следовать за отважным и удачливым вождем. Стал их отцом, сделал их, сирот и изгоев, единым родом, где все друг за друга. И они были верны ему – до смерти и после смерти. Как в сказаниях. Как те воины древности, которые считали позором уйти живыми с поля битвы, где пал предводитель.

Мистина не хотел такого исхода для дружины своего отца. Почему же так вышло? Почему он привел их на смерть… и не жалеет об этом?

Эти люди были верны своему вождю и себе. Но их вождь мертв, а их время миновало. Среди вождей с их верными дружинами появился сильнейший. Имя ему – Русская земля. И они стали лишними. Преградой у него на пути. Они пытались жить в прошлом, не считаясь с требованиями настоящего. А значит, прошлое утянуло их за собой в темноту. Под землю. По-иному и быть не могло.

– Предатель… – раздался хрип почти из-под копыт его коня.

Мистина опустил глаза. Там лежал кто-то из братьев Свеновичей: Туробор, кажется. Грудь его была в крови, и при каждом выдохе кровавая пена показывалась на губах. Опирался он на спину еще кого-то – уже неподвижного.

– Нет, – Мистина покачал головой. Больше он не шевельнулся и не подал знака отрокам, понимая, что рана смертельна и перевязок не требуется. – Вы первыми предали меня, когда украли мою семью. И ошиблись, когда попытались силой управлять мной. Сыном вашего вождя…

Это был не упрек. Это было объяснение, почему они потерпели поражение. Потому что Мистина был сыном Свенгельда и сполна унаследовал те качества, ради которых дружина хотела привлечь его на свою сторону. Которые делали его острым клинком, о который при неумелом обращении можно порезаться.

И вот их больше нет. Если кто-то и выжил, бежав с поля, это уже не важно. Свенгельдова дружина перестала существовать как сила, с которой нужно считаться. Два хищника схватились над добычей, и победил сильнейший. Ингвар отстоял свое право на древлянскую дань.

Теперь осталось отстоять его перед самой Деревлянью.

Мистина повернулся к своим отрокам:

– Зовите наших и собирайте раненых. Всякому сразу говорите: или я выкупаю его у Ингвара, лечу и беру к себе, но уже на моих условиях, или Ингвар продает их всем гуртом жиду Манару, а дальше Волжский путь – Хвалынское море – Серкланд.

Мистина опустил взгляд к Туробору. Тот уже не дышал: лицо застыло, кровь на губах сохла.

Тронув коня концом плети, Мистина поехал искать Ингвара.

* * *

Великий и светлый князь русский сидел на земле, а Сигвальд Злой