Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Насколько она разошлась — именно ради того, чтобы это узнать, Карлос с Эбримой отправились на сбор протестантов за городской чертой. Совет Антверпена поручил им оценить, сколь крепка поддержка нового вероучения. В городе проделать нечто подобное было затруднительно, поскольку протестанты благоразумно скрывались, пусть и без особого усердия; но сегодня представился редкий и оттого еще более удачный случай посчитать городских протестантов. Один из советников попросил Карлоса и Эбриму, известных своей набожностью, о дружеской услуге — присоединиться к толпе на Пастбище графа Юбера и заняться подсчетами.

Если судить по количеству людей на дороге, на Пастбище должно было собраться куда больше протестантов, чем ожидал совет.

— Как продвигается картина? — осведомился Эбрима, шагая рядом Карлосом.

— Почти закончена. — Карлос нанял лучшего антверпенского художника написать картины для собора. Эбрима знал, что в своих молитвах Карлос благодарит Бога за все, что обрел в последние годы, и просит не отнимать нажитого. Как и сам Эбрима, Карлос опасался в один несчастный день потерять имущество. Он часто упоминал Иова, человека, у которого было все, но который всего лишился, и повторял одну фразу: «Господь дает, Господь и забирает»[96].

Эбрима часто задумывался, почему Карлос не отринул католичество после тех преследований, какие церковь обрушила на него в Севилье. Его напарник не был склонен к откровенности в таких материях, но за годы, проведенные вместе, Эбрима уяснил, по обмолвкам и случайным фразам, что Карлос находит подлинное утешение в католическом богослужении, утешение сродни тому, каковое сам Эбрима обретал после свершения водного обряда. Никто из них не испытывал ничего, хотя бы отдаленно похожего на протестантских службах в выбеленных изнутри церквушках.

— И что будет изображено на этой картине? Помнится, ты никак не мог решить.

— Чудо в Кане Галилейской — когда Иисус превратил воду в вино.

Эбрима рассмеялся.

— А, твоя любимая история из Библии! Что в ней такого?

Пристрастие Карлоса к вину ни для кого не было секретом.

Карлос улыбнулся.

— Покров с картины снимут на следующей неделе.

Считалось, что эта картина — дар городу от гильдии мастеров по металлу, но все в Антверпене знали — или скоро узнают, — что работу художника оплатил Карлос. Лишнее доказательство того, как быстро Карлос вошел в число наиболее важных горожан. Он был дружелюбен, общителен и очень умен; однажды он почти наверняка станет городским советником.

Эбрима, молчаливый и скрытный, относился к иному типу людей. Умом он ничуть не уступал Карлосу, но был начисто лишен политических устремлений. Вдобавок деньги он предпочитал копить, а не тратить.

— Будет большой праздник, — прибавил Карлос. — Надеюсь, вы с Эви тоже придете.

— Разумеется.

Пение они услышали задолго до того, как добрались до Пастбища. Эбрима вдруг ощутил, что по рукам поползли мурашки. Переливы голосов звучали бесподобно. Он привык к хоровому пению в католических храмах — в соборах такие хоры бывали весьма многочисленными, — но это исполнение было совсем другим. Никогда прежде ему не доводилось слышать, как тысячи голосов выводят какой-либо напев в едином порыве.

Дорога нырнула в рощицу, затем взбежала на невысокий пригорок, с которого открывался великолепный вид на весь луг. Тот спускался к неглубокой речке, потом снова слегка забирал вверх, и все это пространство в добрых десять акров заполняли люди — мужчины, женщины и дети. Поодаль, на грубо сколоченном помосте, стоял пастор, руководивший пением.

Протестанты пели по-французски:

Эбрима, понимавший французский, сообразил, что это перевод с латыни. Тридцать третий псалом[97]. Он слышал этот гимн и раньше, но никогда — в таком исполнении. Казалось, многоцветие голосов порождено самой природой, и поневоле приходил на память ветер, летящий над океаном. Эти люди всей душой верили тому, о чем пели, — что, бредя дорогой смертной тени, не убоятся зла.

Неподалеку мелькнул Маттус, пасынок Эбримы. Каждое воскресенье Маттус ходил к мессе с матерью и с приемным отцом, но у него все чаще проявлялось желание бранить католическую церковь. Мать советовала ему держать недовольство при себе, но юноша не слушал: ему было семнадцать, и для него существовало только черное и белое, а доброе и дурное никак не сочетались. Эбриму немало обеспокоило то, что Маттус шел с компанией юнцов, поголовно вооружившихся увесистыми дубинками.

Карлос тоже заметил Маттуса.

— Эти парни явно напрашиваются на драку, — настороженно проговорил он.

Впрочем, на лугу пока царили мир и спокойствие, поэтому Эбрима постарался отогнать опасения.

— Надеюсь, они уйдут разочарованными.

— Народищу-то сколько!

— По-твоему, сколько именно?

— Тысячи.

— И как мы будем их пересчитывать?

Карлос ловко обращался с подсчетами.

— Для простоты прикинем, что толпа делится ровно пополам — половина на одной стороне речки, половина на другой. Проведи мысленную линию отсюда до проповедника. Сколько, на глазок, людей в ближайшей к тебе четверти? Или можно и ее поделить на четыре части.

Эбрима прикинул.

— Примерно пять сотен в каждой малой четверти.

Карлос вдруг встрепенулся, забыв о подсчетах.

— А вот и неприятности.

Он смотрел Эбриме за спину, и Эбрима поспешно обернулся. Он сразу увидел, что вызвало тревогу Карлоса: