Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

За свою долгую жизнь я хорошо усвоил, что именно в этом и заключается суть любви.

Часть III. (1566–1573 годы)

Глава 14

Эбрима Дабо наслаждался жизнью. Он был свободен, богат и счастлив.

Солнечным воскресным днем летом 1566 года он вместе со своим напарником, Карлосом Крусом, покинул Антверпен и отправился за город. Оба они принадлежали к числу обеспеченных, хорошо одетых жителей одного из богатейших городов мира и на паях владели крупнейшей антверпенской мастерской по производству железа. Смекалкой, думал Эбрима, они достойны друг друга — сам он старше и мудрее, зато Карлос сполна обладал дерзким воображением, присущим молодости. Карлос женился на Имке, дочери своего дальнего родича Яна Фольмана, и у них уже было двое маленьких детей. Эбрима же, которому в следующем году исполнялось пятьдесят, взял в жены Эви Дирке, вдову своих лет, а ее сына, своего пасынка, пристроил к работе в мастерской.

Ему частенько вспоминалась деревня, где он родился и вырос. Будь возможно повернуть годы вспять и избежать попадания в плен и рабства, он бы прожил долгую, спокойную, лишенную треволнений жизнь в этой деревне. Почему-то от таких воспоминаний становилось грустно. Однако обратного пути не было. Для начала, он попросту не знал, как вернуться на родину. И было кое-что еще — он слишком многому научился, отведал плода с древа познания, подобно Еве в той истории, в какую верили христиане, а потому ему возбранялось возвращаться в райский сад. Он говорил по-испански и по-французски и освоил брабантское наречие, а на родном языке не произносил ни слова вот уже много лет. Стены его дома украшали картины маслом, он привык услаждать слух музыкой, которую исполняли белые музыканты, и придирчиво выбирал, каким вином утолять жажду. Он стал другим человеком.

Благодаря смекалке, упорному труду и толике удачи он сумел начать жизнь заново. Теперь ему хотелось лишь сохранить все то, чего он достиг. Однако он опасался, что не сможет этого сделать.

Они с Карлосом далеко не единственные покинули город. Жители Антверпена вообще любили гулять в сельской местности по хорошей погоде, но сегодня число желающих прогуляться превзошло все разумные мерки. Узкую проселочную дорогу заполонили сотни людей. Со многими из них Эбрима был знаком: одни поставляли ему руду, другие покупали у него железо, третьи, обширные семейства, проживали по соседству, торговали в лавках, где он приобретал мясо, перчатки и стеклянную посуду. Все направлялись в одно и то же место, на просторный луг, известный как Пастбище графа Юбера. Дети Карлоса обожали резвиться на этом лугу. Но люди вокруг Эбримы сегодня шли отнюдь не веселиться.

Все они были протестантами.

Многие держали в руках тоненькие книжечки — Псалтырь, переведенный на французский поэтом Клеманом Маро и отпечатанный в Антверпене. Владеть этой книгой считалось преступлением, а за торговлю ею грозила смерть, но книжку продавали повсюду и стоила она мизерных денег.

Среди молодежи многие были с оружием.

Эбрима думал, что Пастбище графа Юбера выбрали для сбора, поскольку оно лежало за пределами власти городского совета Антверпена, стража туда не заходила — да и разогнать столь многочисленную толпу было бы в любом случае непросто. Но об опасности забывать не стоило, всем была памятна сравнительно недавняя резня в Васси. Потому-то часть молодых людей выглядела настроенной весьма воинственно.

Карлос был католиком; самого Эбриму всякий христианин, сумей он заглянуть в сердце чернокожего и прочитать его мысли, назвал бы язычником, но Эбрима успешно притворялся ревностным католиком, наподобие Карлоса. Даже его супруга Эви не ведала об этом; если она и задавалась вопросом, почему он так любит ходить к реке на рассвете по воскресеньям, ей хватало ума не спрашивать об этом вслух. Вместе со своими семьями Эбрима и Карлос исправно посещали приходскую церковь, а когда случались важные поводы, захаживали в антверпенский собор. Оба они боялись того, что религиозные распри в Нидерландах погубят их благоустроенную жизнь, как это произошло с жизнями множества людей в соседней Франции.

Таких, как Карлос, философы именовали простыми душами; он искренне не понимал, как кому-то может взбрести в голову отказаться от привычной веры и сменить ее на другую. А Эбрима, снедаемый печалью и тревогой, сознавал, что именно влечет стольких голландцев к протестантству. Католичество было верой завоевателей-испанцев, а многие голландцы не скрывали недовольства господством иноземцев. Кроме того, голландцев отличала склонность к изобретениям и новшествам, а католическая церковь была привержена устоям, осуждала все новое и не желала обновляться. Хуже всего было то, что духовенство неодобрительно относилось к коммерции, обогатившей множество голландцев, в особенности к банковскому делу, каковым невозможно было заниматься, не впадая в грех ростовщичества. Зато влиятельный Жан Кальвин, вожак женевских протестантов, умерший два года назад, во всеуслышание объявил, что брать проценты по ссудам отнюдь не грешно.

Этим летом, стараниями неутомимых пасторов-кальвинистов, что прибывали из Женевы и проповедовали в полях и лесах страждущим голландцам, распространение протестантства пошло куда быстрее, словно хилый ручеек вдруг обернулся полноводной рекой.

Протестантов преследовали, конечно, но гонения не были постоянными. Нидерландами правила Маргарита, герцогиня Пармская, незаконнорожденная сестра короля Фелипе Испанского — от его имени. Она ценила спокойствие и потому не слишком ревностно боролась с ересью, а вот ее единокровный брат твердо вознамерился истребить всякие признаки ереси во всех своих владениях. Когда казалось, что герцогиня проявляет излишнюю веротерпимость, обычно вмешивался кровожадный великий инквизитор Пьетер Тительманс, и тогда протестантов принимались пытать, калечить и сжигать заживо. Впрочем, подобных суровостей не одобряли даже сами католики. Потому за соблюдением законов в стране следили, что называется, вполглаза. Люди вроде Карлоса куда больше интересовались покупками и продажами, а потому новая вера распространялась все