Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Жизнь Сильви складывалась неплохо целых полгода.

На деньги от продажи книг они с матерью сняли чудесный домик с двумя спальнями на рю де ла Серпан в Университетском квартале, к югу от реки, и даже открыли лавку на первом этаже. Торговали бумагой, чернилами и прочими писчими принадлежностями, обслуживали университетских преподавателей, студентов и просто образованных людей. Бумагу Сильви закупала в Сен-Марселе, южном пригороде за городской стеной, где мастерские работали на воде из реки Бьевр. А чернила делала сама из чернильных орешков, похожих на бородавки наростов на коре деревьев в лесу. Этому умению ее научил отец. Конечно, чернила для печати делались иначе, к ним добавляли масло, чтобы они получались более вязкими, но девушка знала, как приготовить раствор пожиже для письма на бумаге. Лавка не то чтобы приносила надежный доход, но служила достоверным прикрытием для более прибыльного занятия.

Изабель справилась с тоской, но резко сдала и постарела. Выпавшие на долю двух женщин испытания ослабили мать и закалили дочь. Теперь всем распоряжалась именно Сильви.

Девушка вела опасную жизнь преступницы и еретички, но, как ни странно, ощущала себя счастливой. Задумываясь порой над своими ощущениями, она пришла к выводу, что причина — в отсутствии, впервые за все ее годы, мужчины, который указывал бы ей, что и как нужно делать. Она сама решила открыть лавку, сама приняла решение вернуться к протестантам, сама продолжала торговать запрещенными книгами. С матерью она говорила обо всем и неизменно советовалась, но решения оставались за Сильви. Словом, она была счастлива, потому что была свободна.

Она не отказалась бы от мужчины, которой обнимал бы ее по ночам, но не ценой свободы. Большинство мужчин относились к своим женам как к неразумным детям, единственное различие состояло в том, что женщины могли трудиться усерднее. Возможно, где-то на свете и есть мужчины, не воспринимающие женщин как имущество, но Сильви такие пока не встречались.

Девушка придумала себе с матерью новые имена, чтобы власти не связывали их больше с казненным еретиком Жилем Пало. Теперь они стали Терезой и Жаклин Сен-Кантен. Протестанты быстро поняли, к чему эта перемена, и приняли ее как должное. А друзей за пределами протестантской общины у бывших женщин семейства Пало не было вовсе.

Новые имена одурачили члена городского совета, который явился в лавку вскоре после ее открытия. Он тщательно осмотрел дом и задавал множество вопросов. Возможно, он был одним из соглядатаев Пьера Омана, подумалось Сильви; впрочем, любую лавку, торговавшую писчими принадлежностями, могли проверить на наличие запрещенных книг. Поскольку в доме обнаружились только книжицы для записи и учетные книги, этот тип ушел вполне удовлетворенным.

Запрещенные же книги хранились по-прежнему на складе на рю де Мюр, Сильви извлекала их оттуда по одной и лишь когда имелся покупатель, так что эти книги попадали в дом в худшем случае всего на несколько часов. А потом, солнечным летним утром 1560 года, Сильви отправилась на склад за очередной отпечатанной в Женеве Библией на французском языке — и поняла, что в ящике осталась всего одна книга.

Проверив остальные ящики, она убедилась, что там лежат мудреные книги, наподобие сочинений Эразма; такие удавалось продавать лишь от случая к случаю, свободомыслящим священникам или любознательным университетским студентам. Давно надо было догадаться: эти книжки до сих пор на складе, потому что покупают их не слишком охотно. Помимо Библии, некоторым успехом пользовалось разве что главное сочинение Жана Кальвина, «Наставления в христианской вере». Вот почему отец напечатал столько Библий в сентябре, прежде чем де Гизы нанесли удар. Но те книги, найденные в лавке и в мастерской, сожгли вместе с Жилем.

Сильви укорила себя за то, что не спохватилась своевременно. И что теперь делать? С ужасом девушка припомнила собственные мысли, одолевавшие ее зимой, когда они с матерью голодали и не надеялись на спасение. Никогда, больше никогда нам не придется голодать, поклялась она себе.

На пути домой она прошла через Л’Аль, местность, в которой жил Пьер. Несмотря на всю ненависть к Оману, она старалась по возможности следить за ним. Его хозяин, кардинал Шарль, нес ответственность за одобренные королем Франциском преследования парижских протестантов, и Сильви почти не сомневалась, что Пьер по-прежнему выискивает еретиков. Сам он, скорее всего, не втирается больше в доверие, поскольку слишком много людей знают, кто он такой на самом деле, но у него должно быть множество подручных.

Сильви тайно наблюдала за домом Пьера и говорила с посетителями в соседней таверне «У святого Этьена». Туда нередко захаживали стражники де Гизов, и из застольной болтовни порой удавалось выцепить кое-какие сведения о планах этого семейства. Еще она узнала, что Пьер быстро женился снова после расторжения их брака, что теперь у него жена по имени Одетта, сын Алэн и служанка, которую зовут Нат; в таверне болтали, что обе женщины, Одетта и Нат, Пьера Омана ненавидят. Сильви пока не свела близкого знакомства ни с Одеттой, ни с Нат, просто здоровалась кивком при встрече, но надеялась, что однажды уговорит их поделиться своими секретами. При дворе же за Пьером присматривала маркиза Нимская, обращавшая пристальное внимание на тех, с кем он разговаривал. Правда, пока среди всех собеседников Пьера удалось опознать лишь Гастона ле Пана, капитана домашней стражи де Гизов и доверенного лица обоих братьев.

Когда она вернулась домой и рассказала матери, что Библии закончились, Изабель заметила:

— Да и ладно. Можем забыть о книгах и торговать бумагой.

— Бумага много денег не принесет, — возразила Сильви. — И я не хочу всю жизнь продавать бумагу и чернила. Мы должны распространять среди других слово Божье, чтобы они сами читали Библию и находили путь к истинному вероучению. Я хочу именно этого.

— Молодец, — с улыбкой похвалила мать.

— Но как быть с книгами? Где их взять? Напечатать мы не можем, все инструменты отца достались кому-то другому.

— В Париже наверняка есть другие печатники-протестанты.