Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Кроме того, он пристрелял пушки. Тратить впустую заряды и ядра не хотелось, но шкипер Бэкон позволил сделать несколько выстрелов. Все стволы покоились на опорах с ручками, торчавшими по обе стороны и ложившимися в пазы на станине, отчего было намного проще задирать или наклонять ствол. Под углом сорок пять градусов, при котором пушка стреляла на самое дальнее расстояние, четырехфунтовый заряд отправлял ядро в полет почти на милю, точнее, на тысячу шестьсот ярдов. Угол стрельбы изменяли, подпирая торец ствола клиньями. Если ствол лежал ровно, ядро пролетало около трехсот ярдов. Из этого Барни заключил, что каждые семь градусов вверх от горизонтали дают приблизительно двести ярдов к дальности. Из армии он прихватил с собой железный угломер с отвесом и нанесенными на изгиб поверхности метками. Просовывая этот инструмент в ствол, юноша мог точно измерить угол стрельбы. На суше все получалось просто здорово, но на море, из-за постоянной качки, стрельба велась менее прицельно.

На четвертый день пути Барни понял, что переделал все дела, и потому снова пошел к Джонатану. Судно пересекало какую-то бухту. Берег тянулся по левому борту, как было с тех самых пор, когда «Ястреб» вышел из устья Шельды в Английский канал. Барни вовсе не считал себя знатоком морского дела, но ему казалось, что побережью Англии уже давно пора показаться справа.

Юноша нахмурился.

— Как думаешь, сколько нам еще до Кума?

Джонатан пожал плечами.

— Не знаю.

Барни заподозрил неладное и решил уточнить:

— Мы ведь плывем в Кум, так?

— Ну да. Но не сразу.

— Что значит «не сразу»? — забеспокоился Барни.

— Шкип Бэкон со мною своими тайнами не делится. И ни с кем другим тоже, если на то пошло.

— Но ты вроде намекаешь, что мы плывем не домой?

— Я просто слежу за берегом.

Барни повернул голову и присмотрелся. Глубоко в бухте, у самого берега, вырастал из воды островок, одинокая скала, которую венчала огромная церковь, что виделась издалека исполинской чайкой. Церковь выглядела знакомо; Барни с ужасом сообразил, что видел ее раньше, причем дважды. Это место звалось Мон-Сен-Мишель; он проплывал мимо по дороге в Севилью, три года назад, а потом наблюдал, когда направлялся из Испании в Нидерланды, два года назад.

— Мы что, плывем в Испанию? — поинтересовался он у Джонатана.

— Похоже на то.

— Ты меня не предупредил!

— Я сам не знал. А пушкарь нам был нужен.

Барни не составило труда догадаться, зачем «Ястребу» понадобился пушкарь. Это объясняло, почему Бэкон согласился его нанять, хотя на борту почти не было работы для кузнеца.

— Значит, вы с Бэконом меня обманули.

Джонатан снова пожал плечами.

Барни поглядел на север. Где-то там, в шестидесяти милях отсюда, лежит Кум.

Юноша перевел взгляд на остров с церковью. До того было около пары миль, а волны вздымались на добрых три фута. Вплавь не добраться, ни за что. Это будет самоубийством.

После долгого молчания он спросил:

— А из Севильи мы поплывем в Кум, я надеюсь?

— Может быть, — ответил Джонатан. — Может быть.

Глава 11

Пока Одетта рожала, долго, громко и мучительно, Пьер придумывал способы избавиться от младенца.

Одетта страдала по воле Божьей. Господь карал ее за любострастие. Она заслужила такую кару. Значит, в этом грешном мире все-таки есть справедливость.

Едва ребенок появится на свет, она тут же его лишится. Он, Пьер, об этом позаботится.

Пьер сидел в нижней комнате их маленького дома, перелистывая свою книжку в черном кожаном переплете и слушая вопли Одетты из спальни, где за его женой присматривала повитуха. На столе красовались остатки прерванного завтрака: хлеб, ветчина, несколько головок раннего редиса. Сама комната производила гнетущее впечатление — голые стены, пол из плитняка, холодный очаг и единственное крошечное оконце, выходившее на узкую и темную улицу. Пьер ненавидел эту комнату.

Обычно он уходил из дома сразу после завтрака. Сперва шел в семейный особняк де Гизов на улице Вьей-дю-Тампль, где полы были мраморными, а стены радовали глаз яркими и красивыми картинами. По большей части он задерживался в особняке до вечера — или отправлялся во дворец Лувр, где помогал кардиналу Шарлю и герцогу Франсуа. Ближе к вечеру начинались встречи с лазутчиками — тех становилось все больше, и они усердно пополняли список протестантов в заветной книжице Пьера. В мерзкий домишко в Л’Але он редко возвращался раньше заката. Но сегодня пришлось остаться и ждать рождения чужого ребенка.

Стоял май 1560 года. Пьер с Одеттой были женаты уже пять месяцев.

Первые несколько недель Одетта не прекращала попытки соблазнить мужа. Старалась изо всех сил, кокетничала, в меру своего умения и понимания, но для нее такое поведение не было естественным, поэтому, когда она принималась крутить толстым задом и улыбаться, показывая кривые зубы, Пьер испытывал лишь отвращение. Потом она начала обвинять его в мужском бессилии — или, для разнообразия, в том, что он падок на мужчин, а не на женщин. Упреки не достигали цели — разве что Пьер все чаще вспоминал о том, как блаженствовал на перинах вдовы Бошен, — однако нытье и оскорбления безмерно раздражали.

Со временем взаимное недовольство переросло в холодную ненависть, а живот Одетты, когда закончилась студеная