Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Да, – созналась она.

– Так не ходи, в избе сиди. Но коли хочешь говорить с ним, сама должна…

– Он будет отвечать… если его спрашивать?

– Будет, отчего же. Как кровь горячую почует – ответит.

Хельгу обнимало холодом, будто та «кровь горячая» вытекала из ее собственных жил. Соблазнительно было пересидеть в избе, пока дед будет резать барашка, но ведь она приехала в надежде узнать, что означает набег смолян на Видимирь. Как глупо было бы отказаться что-то узнать из-за страха! Ведь с ней «ведьмины камни»… Но и два последних ее камня казались не слишком надежной защитой от подземного змея «величиной вон с ту ель».

В избе, куда дед Замора провел гостей, оказалось тесно и бедно. Тихоня выложил из короба присланные его матерью припасы: мешок сушеного гороха, пяток печеных яиц, кусок копченого сала, небольшой ржаной каравай – по весеннему времени это было богато. Дед Замора предложил на ужин похлебку из озерной рыбы – он ставил сети каждый день, круглый год, – со снытью, подорожником и молодой крапивой. Как понимала Хельга, озерной рыбой, лесной зеленью, дичью и молоком своей козы он и питался в те дни, когда ему ничего не приносили из окрестных селений. Она поела немного, но еда в этом месте казалась ей опасной. К тому же отвлекали мысли: как задать вопрос змею? Ведь это должен быть только один вопрос!

– А он может погадать о Несвете? – шепнула она Тихоне. – Хороши ли его дела? Если мы узнаем, то будем знать, о чем для него просить.

Тихоня передал ее просьбу деду Заморе. Парню, похоже, даже нравилось, что «молодухе Видимире», как он ее обозначал в разговоре с дедом, требуется его посредничество. Хельга, с ее неуверенным славянским языком, лучше понимала речь Тихони – дед из-за отсутствия зубов говорил невнятно, – а тот чувствовал себя причастным к дедовой мудрости, толкуя его речи боярыне-русинке.

Выяснилось, что погадать можно, но для этого нужна лопатка того самого барана, которого еще не зарезали. Хельга слышала о таком способе – его считали надежным.

За оконцем сгущалась тьма. Несмотря на присутствие Естанай, Хельге делалось все сильнее не по себе. Она и жалела, что не сидит сейчас спокойно в Видимире, и сильнее обычного грустила в разлуке с родными. Особенно остро хотелось попасть обратно в Силверволл – где отец и мать, Хедин и Виги. Даже молодые невестки, которых Хельга успела узнать не слишком близко, теперь казались родными и любимыми. От мысли, что ее дом – здесь, на озере Видимире, что никогда она не будет больше жить в Силверволле, щемило сердце и щипало в глазах от слез. Недаром у славян так много грустных песен, где молодая жена жаждет обернуться серой пташечкой и полететь к родимой матушке – успела послушать на посиделках в остаток зимы. В этой чужой темной избе страшного старика, возле озера, где над водой и берегом носился жуткий дух подземного змея, Хельга ощущала себя маленькой, одинокой, беззащитной, как букашка. Она куталась в теплый кафтан, взятый с собой, мечтала вернуться хотя бы в Видимирь, но и не хотела, чтобы настала полночь – ведь тогда начнется что-то еще более страшное.

Утешили ее соловьи – в сумерках защелками где-то в зарослях, и сразу от сердца отлегло. Не верилось, что какой-то жуткий змей может вылезти из-под земли там, где поют весенние соловьи. Дед Замора и Тихоня толковали о чем-то своем, и Хельга плохо понимала их речи; вслушиваясь в соловьиное пение, постепенно она успокоилась.

Но вот дед Замора вышел наружу посмотреть на луну, вернулся и объявил: пора. Хельга поднялась с места – с мыслью, что лучше бы ей остаться.

– Ступайте к камню, – велел дед Замора.

Хельга с Тихоней и Естанай вышли. Снаружи было уже совершенно темно и очень холодно: шла та пора, когда с наступлением темноты из-под земли вырывается леденящее дыхание едва заснувшей зимы, и легкое одеяло полураскрывшейся зелени не греет. С неба взирала почти полная луна с обтаявшим краешком; она давала довольно света, чтобы пройти вдоль берега, но под ее неотступным взглядом было еще более жутко. Сам мир мертвых следил за Хельгой и ее спутниками, выбирая жертву; а что если он выберет не барашка?

Первым шел Тихоня, показывая дорогу. Хельга чувствовала, что он, хоть и храбрится, выставляя себя защитником двух испуганных женщин, на деле боится не меньше их. И это убеждало ее, что змей существует: Тихоня с детства верил в него куда крепче Хельги, сегодня впервые о нем услышавшей. Просунув руку под кафтан, она сжала «ведьмин камень» в ожерелье. Мельком подумала об Ульве Белом – если будет уже совсем плохо, он же спасет ее… если успеет? «Мой милый звериною шкурой одет…» Почему-то вспомнился волчий кожух Эскиля Тени, холодный запах этого меха, к которому она прижималась лицом, когда похититель вез ее в санях, крепко держа в объятиях. Хельга ясно помнила тот странный вечер, будто он был вчера, и в то же время ощущала, как сильно изменилась с тех пор. Та Хельга, уносимая, будто овечка, варягом-волком, казалась ей девочкой, совсем не той, что нынешняя.

Тихоня остановился на поляне у воды, и Хельга отогнала неуместные воспоминания. Луна висела прямо над озером, заливала воды дрожащим серебром отраженного света, и Хельга не сомневалась: этот свет разбудил змея, тот не спит, он видит и слышит все, что здесь происходит. От этих мыслей и от холода весенней ночи у нее стучали зубы, и она куталась в накидку, надетую поверх кафтана, пряча холодные руки.

– Вот здесь подождем.

Сгрузив барашка возле камня, Тихоня отошел в сторону, обогнул камень и остановился позади него.

Хельга и Естанай подошли к нему. Теперь они оказались с другой стороны от скрытого водой лаза в змееву пещеру, и это было не так страшно. Была надежда увидеть змея раньше, чем он увидит их… хотя в темноте он уж точно видит лучше… и что если он выскочит из-под камня прямо с этой стороны?

О всемогущие асы! Но если бы ей грозила опасность быть съеденной, Видимир не послал бы ее сюда! Не хочет же он остаться вдовцом, не пробыв мужем и полугода? Сейчас Хельга отчасти сердилась на мужа, что он не поехал сюда с нею. Несвет – его родной отец, ему было бы уместно самому попросить богов об удаче для него!

Послышался шорох, легкий звон. Вздрогнув от неожиданности, Хельга вцепилась в руку Естанай. По ту сторону камня появилось нечто живое, к счастью, величиной с человека, а не «с вон ту ель». Застучал бубен, и Хельга догадалась: это дед Замора! Но, сколько она могла видеть при свете луны, это был какой-то другой дед… Его лицо закрывала огромная личина с большими черными глазами и таким же черным ртом. Хельга понимала: это личина для общения с мертвыми, такие же носят на зимних праздниках перелома года – и русы, и словены, и меря. И все же было жутко: даже обычные люди, надев личину, отчасти превращаются в мертвых, что же говорить о старике, который и без личины одной ногой на том свете!

Надето на нем было что-то длинное, широкое; одеяние поблескивало, позвякивало и, похоже, шевелилось. Все это так напоминало змея, если не по виду, то по духу, что Хельга уже и не пыталась сдержать дрожи. Дед Замора размеренно бил в бубен, прохаживаясь перед камнем; этот ритм напоминал Хельге стук копыт, и почему-то виделось, как ее собственное сердце в виде лошади мчится по темной дороге – куда-то в даль.

– Выхожу я в полночь глубокую, из избы не дверью, со двора не воротами… – бормотал дед Замора под этот стук. – Через леса темные, через болота глухие… За рекою черною, за Смородиной, лежит черен лес, а в том черном лесу – черен змей, седоват, пестроват… Где солнце не светит, роса не ложится, петух не поет, живой не встает. Закликаю и я призываю: ты приди, черный-пестрый змей, нашего барана покушай, нашей беды послушай…

– Тихонька! – позвал он, прервавшись, но ни Хельга, ни даже сам Тихоня,