Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

– Верю!

– Свои перстни и обручья мы выменяли на хлеб, но наши мечи и топоры остались при нас. И мы сумеем с их помощью добиться своего. Свенельдич, мы ведь знаем, сколько у тебя людей. И здесь, и в Витичеве. Мы знаем, что вы не заберете из Витичева всех – кто-то останется там стеречь переправу. Печенеги вам не друзья – и мы знаем почему! Ингвар обманул их с греческой добычей, как обманул нас…

– Стой! – Мистина приподнял руку. – Не заговаривайся, Тень. Если я молча слушаю ваши поношения, это не значит, что вам можно называть моего конунга обманщиком. Вы получили свою долю, ровно столько, сколько вам полагалось, и я сам был свидетелем. И вы клялись, – он кивнул на мечи того и другого, – что получили все. С тех пор не прошло и полугода, мы все прекрасно это помним.

Кари и прочие люди Мистины закивали.

– Ты знаешь, о чем я говорю, – холодно сказал Эскиль. – Ваш сговор с Романом лишил нас войны – лишил славы и добычи, которую мы взяли бы своим мечом! Мы взяли бы все, что захотели бы, в десять раз больше той жалкой доли, которую Роман выдал нам. Одни из нас получили бы в десять раз больше и были бы богаты всю жизнь! А другие ушли бы в Валгаллу и пировали там с Одином.

– Что еще лучше… – проворчал Велейв и закашлялся.

– Но Ингвар струсил! Он отказался от войны, лишь бы получить этот жалкий выкуп! Он не надеялся на свою удачу! Печенеги порвали с ним и ушли, прихватив с собой его жену-болгарку. И как знать, не попробуют ли они явиться сюда, к Кёнугарду… Здесь ведь еще есть что взять?

При этих словах Мистина, при всем самообладании, слегка переменился в лице. Эскиль заметил это, но понял неправильно. Он не мог знать того, о чем в последний час догадался Хельги Красный: что мирное предложение от Романа для Мистины не стало неожиданностью, что по существу он принял это предложение еще прошлой зимой, за полгода до второго похода на юг. Об этом предложении тогда не знал даже Ингвар, а знали только Мистина, Эльга и болгарский царевич Боян, послуживший посредником между владыками русов и Романом цесарем. Мистина, сам с шестилетнего возраста росший в дружине, прекрасно понимал цену своего выбора, понимал, чего он лишает все войско. Но он понимал и то, ради чего это делает.

– Так мы о чем? – прохрипел Велейв. – Или Ингвар дает нам клятвы – или мы идем дальше, на Кёнугард. Вы хотите нам помешать, – он взглянул на Кари и вышгородцев, – ну, попробуйте. Вас меньше. Или нас не меньше, это уж верно. Мы будем биться, как эйнхерии, и лучше все погибнем и уйдем к Одину, но больше не будем служить такому жалкому конунгу.

– А если мы его разобьем… – Эскиль снова взглянул Мистине в глаза, – он не удержит ни свой престол, ни здешнюю жену!

Взгляд Мистины стал жестким, ноздри слегка дрогнули. Однако голос его прозвучал спокойно.

– Знаешь, Тень… видал я карлов и покрупнее тебя.

Несмотря на общее напряжение, со стороны вышгородцев и киян послышались сдержанные смешки. Впечатление от угрожающей речи растаяло.

– Я не буду перечислять вам наши силы, – продолжал Мистина, – придет время – сами увидите. Кроме большой дружины, у нас еще есть кияне, и там люди не менее опытные, чем вы. Если же остатки ваши попытаются бежать обратно на север, то близ Любеча вас будет ждать Ведослав…

– Да он даже нос свой из норы не посмел высунуть…

– Потому что ему этого не приказывали. Теперь же к нему давно отправлены люди, он знает, что ему делать, когда он снова вас увидит. Но главное, что вам нужно понять. – Мистина слегка подался к Эскилю, опираясь о стол. – Даже если вас будет не семь сотен, а семь тысяч – вы не соперники конунгу. Среди вас нет ни одного человека королевской крови. Я-то вас всех знаю. И ты, Тень, не рассказывай про твою бабку, которая якобы грела в постели замерзшего в лесу Хроальда сына Рагнара. Королевскую удачу так не передают. Она достается только сыну знатной матери, взятой «даром и словом»[278].

– Сам Рагнар Меховые Штаны доказал, что у человека может быть своя собственная удача! – негромко возразил Эскиль: отстаивать честь своей бабки у него возможности не было. – Хникар говорил:

Слава от предков

Мужей не украсит,

Как та, что добыта

Доблестью ратной.

– У Ингвара конунга есть и родовая удача, и своя собственная. Только благодаря ей мы с вами так хорошо погуляли в Вифинии. Выжили при Гераклее. Мы ушли в море и унесли добычу – сначала от тагмы Варды Фоки, а потом от хеландий с «морским огнем», которые ждали нас в проливе. Мы были верны конунгу, и его удача была с нами.

– Что-то он сам в нее мало верил, когда соглашался на тот позорный мир! – прохрипел Велейв.

– Ингвар конунг получил возможности достичь славы гораздо большей, чем еще одна-две выигранных битвы. Просто вам этого не понять – вы же по уму карлы. Вам бы только взять добычу и потом хвалиться на пирах, сколько девок вы где-то за морем перепортили, пока не проживете все и не проиграете в кости.

– Мы будем биться за нашу честь! И пусть мы все погибнем – пусть-как Ингвар потом найдет желающих служить ему, если он так подло обходится с достойными и храбрыми людьми!

– Эскиль! – мягко, почти дружески обратился к нему Мистина. – И ты знаешь, и я знаю: твои люди ослаблены плохой пищей и долгим зимним переходом. Сам твой товарищ, – он показал на Велейва, – сидит в жару и вот-вот свалится с ног. Сколько таких у вас в войске? Не лучше ли вам оставить это безумие и мирно вернуться назад? Конунг пришлет вам припасов, я об этом позабочусь. Мне не хотелось бы убивать людей, с которыми в одном строю мы стояли против катафрактов под Гераклеей, но если ты не оставишь мне другого выхода… Ты меня знаешь.

Эскиль помолчал, бросил несколько взглядов на вышгородцев.

– Давай обменяемся парой слов наедине.

– Я доверяю моим людям.

– Телохранителей можешь оставить. Я буду один. Даже меч отдам, если хочешь.

– Я не боюсь тебя, Тень, – уже совсем с дружеской мягкостью сказал Мистина. – Но у наших переговоров должны быть свидетели.

– Мне нечего терять и нечего бояться, – спокойно ответил Эскиль, тихо, в упор глядя на Мистину, как будто они были здесь только вдвоем. – А вот тебе – есть.

В этом прозвучала угроза – более действенная, чем когда Эскиль грозил оружием своей оголодавшей и озлобленной дружины. У Мистины ничто не дрогнуло в лице, но в непроницаемых серых глазах мелькнула искра понимания – и Эскиль поверил, что нашел в этой стене слабое место.

– Я не буду говорить с тобой наедине. – Уже эти слова со стороны Мистины были признанием некоторой слабости. – Говори сейчас или оставь при себе.

– Опасаешься за свою честь? – Эскиль улыбнулся левой стороной рта: эта привычка у него осталась, хотя от ожога на правой щеке сохранилось лишь бледное розовое пятно, где больше не росла борода.

– Мне есть за что опасаться.

– Ты боишься потерять его доверие, – тихо продолжал Эскиль, хотя и так в избе каждое его слово достигало всех ушей. – И правильно боишься. Он ведь, хоть и не слишком удачлив, но не глуп. Он знает, кто в собственной дружине превосходит его во всем – силой, доблестью и удачей. И даже почти не уступает знатностью рода: ведь твоя мать была дочерью конунга вендов, ничуть не хуже его матери, и твой отец происходит от конунга данов. Он знает, что ты привел его людей к победе и славе. Это знают все. И если ты захочешь приобрести еще больше славы – той, какой заслуживаешь, – то нам вовсе не из-за чего ссориться. Мы будем твоими людьми.

Мистина помолчал. В избе, где тесно сидели более десятка мужчин, стояла такая тишина – когда ее не разрывал кашель Велейва, –