Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

том работном доме беременных женщин, которым поручали самый тяжелый труд почти до самого появления их младенцев на свет. Многие из них были очень и очень молоды — сами почти что дети, — которые, разумеется, никогда не были замужем. И таким вот молодым матерям разрешалось оставаться в больнице после родов не более двух недель. А потом их ставили перед выбором. Они могли остаться в работном доме и продолжать непосильный труд, но при этом их разлучали с новорожденными детьми. Или убираться на все четыре стороны. То есть либо по-прежнему влачить нищенское существование, либо уйти с двухнедельным младенцем на руках без надежды, без дома, без денег. И куда же они могли податься? Что стало с этими юными матерями? Какая судьба постигла их несчастных малышей?

Шарлотту потрясло публичное обсуждение столь деликатных тем. Незамужние матери… сами почти девочки… бездомные, без гроша за душой… И зачем в работных домах их разлучают с детьми? Неужели все это правда?

Но худшее ей еще только предстояло услышать.

Голос миссис Панкхерст стал еще звонче.

— По нашим законам, если мужчина, сломавший молоденькой девочке жизнь, способен единовременно внести в пользу детского приюта сумму в двадцать фунтов, такой сиротский дом не может быть подвергнут проверке. При условии, что содержатель приюта берет к себе только одного ребенка в каждом конкретном случае, а двадцать фунтов уплачены и ни один инспектор не имеет права проследить судьбу младенца.

Содержатели приютов… мужчины, ломающие жизни девочкам, — все эти слова Шарлотта слышала впервые, но не нуждалась в объяснениях, чтобы понять их смысл.

— Разумеется, детишки в таких приютах мрут как мухи, но содержатели быстро находят им замену. Многие годы женщины борются за изменения в законе «О бедности», чтобы дать защиту внебрачным младенцам и заставить богатых негодяев нести ответственность за детей, которых они заводят на стороне. Попыткам внести поправки в этот закон несть числа, но все они провалились… — Ее голос перешел в страстный крик. — Потому что проблема никого не волнует, кроме самих женщин!

Зал снова начал неистово аплодировать, а соседка Шарлотты воскликнула:

— Слушайте! Слушайте правду!

Шарлотта повернулась к ней и схватила за руку.

— Так это правда? — горячо спросила она. — Неужели все так и есть?

Но в этот момент миссис Панкхерст уже продолжила свою речь:

— Жаль, у меня не хватит ни времени, ни сил, чтобы поведать вам обо всех трагедиях, свидетельницей которых я была, когда состояла членом того опекунского совета. Стараясь хоть немного помочь нуждающимся из общественной кассы, я сталкивалась с вдовами, отчаянно боровшимися, чтобы сохранить свои дома и целостность своих семей. Но закон разрешал мне выдавать лишь ничтожные, совершенно недостаточные суммы, а если у женщины был только один ребенок, то ей не полагалось вообще никаких денег — единственным выходом для нее оставался работный дом. А ведь даже матерей, все еще кормящих младенцев грудью, наш закон приравнивает к полноценным, работоспособным мужчинам. И речь идет о тех самых женщинах, предназначение которых, как нас лицемерно уверяют, состоит в том, чтобы сидеть дома и заниматься воспитанием детей. Можете представить, как я изумляла своих коллег-мужчин, заявляя: «Вот увидите, как только женщины смогут голосовать на выборах, матери на деле получат право оставаться дома и растить детишек!»

В тысяча восемьсот девяносто девятом году я получила назначение в манчестерское бюро регистрации рождений и смертей граждан. И уже с опытом работы в опекунском совете за плечами все равно не переставала снова и снова удивляться, какими ничтожными правами пользуются в нашем государстве женщины и дети. Ко мне в контору приходили тринадцатилетние девочки, чтобы зарегистрировать рождение у них детей — естественно, детей внебрачных. По закону вступать в половые связи добровольно разрешено только с шестнадцати лет, но мужчины, как правило, на голубом глазу заявляли, что считали девочку старше. Так вот, во время моего пребывания в этой должности одна из матерей незаконнорожденных младенцев выставила свое дитя на холод, и ребенок умер. Ее потом судили за убийство и приговорили к смертной казни. А мужчина, который, если судить по справедливости, и был главным виновником трагедии, не понес никакого наказания вообще.

В те годы я часто задавалась вопросом, что делать, как найти решение проблемы? Тогда я вступила в лейбористскую партию, надеясь, что создаваемые ею местные советы могут привнести жизненно необходимые перемены в те сферы жизни, которые серьезные политики просто не имеют права игнорировать. Но ничего не вышло.

Между тем мои дочки подрастали. И вот однажды Кристабель поразила меня до глубины души. «Сколько лет ты и другие женщины просите дать вам право голоса? — спросила она и добавила: — Лично я просто собираюсь взять его сама». И с того дня я живу под двумя девизами. Один остался прежним: «Дайте женщинам избирательное право!» А второй: «Лично я собираюсь взять его сама!»

Кто-то выкрикнул:

— Так сделай это!

И по залу пронеслась новая волна аплодисментов и одобрительных возгласов. У Шарлотты все поплыло перед глазами. Подобно Алисе из сказки, она словно прошла сквозь зеркало и попала в мир, где ничто не было тем, чем казалось на первый взгляд. Газеты много писали о суфражистках, но никогда не упоминали про закон «О бедности», о тринадцатилетних матерях (неужто такое вообще возможно?) или о маленьких девочках, страдающих от бронхита в работных домах. Шарлотта, вероятно, и не поверила бы во все это, если бы перед глазами не стоял живой пример Энни, вполне достойной девушки из Норфолка, каких много, вынужденной спать на лондонской мостовой, после того как ей сломал жизнь мужчина. Что значили несколько разбитых витрин магазинов в сравнении с подобными ужасами?

— Сколько лет мы терпели, прежде чем запалить факел воинствующего суфражизма? Мы уже исчерпали все остальные возможности, и за многие годы напряженной работы и самопожертвования хорошо усвоили, что правительство никогда не пойдет на уступки закону и справедливости. Его можно только вынудить уступить, если оно поймет, что нет другого выхода. Поэтому нам необходимо дестабилизировать все аспекты жизни английского общества. Мы должны показать, что законы в Англии не действуют, а ее правосудие давно превратилось в фарс. Нам нужно дискредитировать правительство этой страны в глазах народов