Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

всего мира. Надо нанести урон престижу английского спорта и бизнеса, крушить материальные ценности, деморализовать так называемый высший свет, пристыдить церковников, нарушить весь устоявшийся веками порядок жизни! Мы должны развязать партизанскую войну, чтобы однажды сам английский народ потерял терпение и обратился к властям с призывом: «Мы хотим, чтобы этому положили конец. И если для этого необходимо предоставить женщинам Англии право голоса, пусть они его получат». И вот тогда мы погасим факел войны.

Один из крупнейших американских политиков, Патрик Генри, так сформулировал причины, чтобы начать революцию и войну за независимость от Англии: «Мы подавали петиции, мы протестовали, мы умоляли, мы падали ниц к подножию королевского трона, но все было напрасно. Теперь настала пора сражаться — повторяю, сэр, мы должны сражаться». Как видите, Патрик Генри считал убийство людей допустимым способом, чтобы добиться политической свободы для мужчин. Мы, суфражистки, никогда не допускали и не допустим такого. Наоборот, движущей силой воинствующего суфражизма является глубочайшее и подлинное уважение к человеческой жизни.

Именно придерживаясь этого принципа, вели свою войну наши женщины в течение последнего года. Тридцать первого января были облиты кислотой несколько полей для гольфа. Седьмого и восьмого февраля перерезаны телеграфные и телефонные провода, в результате чего почти на сутки прервалась связь между Лондоном и Глазго. В том же месяце разбиты витрины ряда фешенебельных мужских клубов столицы и стекла в теплицах для разведения орхидей в Кью, что привело к гибели от холода нескольких ценных растений. Выставочный зал королевских драгоценностей в Тауэре подвергся атаке, в ходе которой также были разбиты демонстрационные витрины. Восемнадцатого февраля была частично разрушена новая загородная резиденция, которую строит для себя в Уолтон-он-зе-Хилл мистер Ллойд Джордж, причем взрыв бомбы там мы осуществили рано утром задолго по появления на стройплощадке рабочих.

Все это привело к тому, что тысячи наших соратниц были брошены в тюрьмы, где перенесли неисчислимые страдания и вышли на свободу больными и обессиленными физически, но не утратившими силы духа. Имей женщины в нашем обществе равные права, ни одна из них не считалась бы преступницей, поскольку все они искренне верили, что благополучие нации требует действий, которые они совершили, и жертв, на которые пошли. Они считают, что жуткое зло, укоренившееся в основе нашей цивилизации, не может быть уничтожено без предоставления права голоса женщинам. И у властей есть способ прекратить нашу борьбу, положить конец отчаянным мерам агитации, но он заключается не в том, чтобы чинить над нами расправу!

— Верно! — поддержал ее кто-то из зала.

— Он не в том, чтобы сажать нас за решетку!

И вся аудитория дружно выкрикнула:

— Нет!

— Он лишь в том, чтобы принять наконец давно назревшие решения!

— Да!

Шарлотта поймала себя на том, что кричит вместе с остальными. Миниатюрная женщина на сцене словно излучала праведный гнев. Ее глаза сверкали, кулачки были сжаты, подбородок гордо вздернут вверх, а голос то гремел, то срывался от переполнявших ее эмоций.

— Жар страданий, пожирающий наших сестер в застенках, опаляет всех нас. Мы страдаем вместе с ними, мы разделяем их скорбь, но мы по достоинству оценим их жертвы, когда победим. Пламя нашей борьбы разбудит многих из тех, кто еще благостно дремлет. «Поднимайтесь!» — и они встанут в наши ряды, не желая больше терпеть произвол. Оно поможет обрести способность говорить тем, кто был до сих пор нем, и они понесут дальше в народ слово нашей правды. И сияние этого пламени будет видно издалека. Оно осветит путь всем страдающим от угнетения и вселит в их сердца новую надежду. Потому что воодушевление, овладевшее нами, современными женщинами, невозможно задавить. Это сильнее любой тирании, жестокости и насилия. Это — сильнее — даже — самой — смерти!

Позднее в тот же день Лидией стали овладевать подозрения, вселявшие ужас.

Сразу после обеда она ушла в свою комнату, чтобы прилечь. И не могла думать ни о ком, кроме Максима. Она признавалась себе, что все еще легко подпадает под магнетизм его личности — глупо отрицать это. Но теперь и она не была уже прежней беспомощной девочкой. У нее выработался собственный характер. И ее переполняла решимость не терять контроля над собой, не позволить Максиму разрушить ту спокойную и размеренную жизнь, которую она так старательно для себя построила.

Ей приходили на ум вопросы, которые она так ему и не задала либо не получила вразумительных ответов. Что он делает в Лондоне? Как зарабатывает на жизнь? Каким образом узнал, где найти ее?

Притчарду он назвал вымышленное имя. И понятно: он опасался, что она его на порог не пустит. Только сейчас до нее дошло, почему сочетание «Константин Дмитриевич Левин» показалось ей знакомым — так звали героя «Анны Карениной», той самой книги, которую она покупала при их первой встрече. Псевдоним с двойным дном, лукавый символ, пробуждавший смутные воспоминания, как вкус любимой в детстве еды. Они ведь много спорили об этом романе. «Он потрясающе правдив», — настаивала Лидия, знавшая, что такое необузданная страсть, проснувшаяся в душе респектабельной женщины из высшего общества. Лидия сама чувствовала себя Анной. «Но ведь в действительности книга не об Анне, — возражал Максим. — Она о Левине и его исканиях ответа на вопрос: «Как мне жить?»». По мнению Толстого, он должен был сердцем понять, что для него правильно. А Максим видел в этом только пустопорожнее морализаторство — намеренно оторванное от исторического, экономического и психологического контекста, — которое и привело к полной некомпетентности и деградации российского правящего класса. Он говорил об этом в тот вечер, когда они ели соленые грибы, а она впервые попробовала водку. На ней было бирюзовое платье, от чего ее серые глаза стали почти голубыми. Максим начал целовать ей пальцы на ногах, а потом…

Да, это был ловкий ход — напомнить ей обо всем одним только именем.

Интересно, он в Лондоне уже давно или приехал ненадолго, чтобы встретиться с Алексом? Неужели нужно добиваться приема у русского адмирала в Лондоне, чтобы просить об освобождении из тюрьмы простого матроса в России? Лидия лишь теперь заподозрила, что Максим и здесь с ней лукавил. В конце концов, он оставался анархистом. Но если в 1895