Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Джейкс пошел отдать указания на этот счет. Дожидаясь его возвращения, Вандам думал о Соне. Интересно, откуда у нее взялись силы, чтобы так мужественно противостоять ему? Вне зависимости от того, насколько правдивы показания женщины, она должна быть испугана, готова идти на уступки. Конечно, ее слава в какой-то мере служит ей защитой, но, угрожая ему, она все равно должна была выдать свою неуверенность и отчаяние, ведь сидение в одиночной камере — нелегкое испытание, особенно для знаменитостей: неожиданная изоляция от привычного сверкающего мира заставляет их усомниться сильнее прежнего в реальности этого самого блестящего мирка.

Так что же придавало Соне силу? Вандам еще раз прокрутил в мозгу их диалог. Она вспыхнула, как спичка, когда он спросил о возрасте. Очевидно, что ее талант позволил ей продержаться дольше той возрастной отметки, при которой среднестатистические танцовщицы уходят со сцены; теперь она испытывает ужас, ощущая, как быстро улетают и ее последние годы. Бесполезно искать тут отгадку. Все остальное время она держалась спокойно, отвечала равнодушно, если не считать улыбки по поводу его ранения. В конце концов она позволила себе отпустить тормоза и взорвалась, но, даже дав выход гневу, она все равно не потеряла контроль над собой. Уильям вызвал в памяти ее лицо в тот момент, когда она повысила голос. Что на нем было написано? Не просто злость. Не страх.

Вдруг его осенило: ненависть.

Соня ненавидела его. Но ведь он ничего для нее не значил. Обычный британский офицер. Значит, она ненавидит англичан. И эта ненависть придала ей силы.

На Вандама навалилась усталость, и он тяжело опустился на стоящую в коридоре скамью. А ему? Откуда ему черпать силы? Легко быть мужественным, если ты немного безумен, а в Сониной ненависти было что-то патологическое. У него же таких ресурсов не имелось. Спокойно и рассудительно думал Уильям о том, что поставлено на карту. Он представил себе, как нацисты маршируют по Каиру, как в зданиях располагаются гестапо, как египетских евреев сгоняют в лагеря, а по радио крутят фашистскую пропаганду…

Люди вроде Сони живут в Египте под властью англичан, и им кажется, что нацизм уже наступил. На самом деле это не так, но если кто-нибудь на секунду даст себе труд взглянуть на ситуацию глазами Сони, он увидит некоторое сходство. Нацисты считают евреев недочеловеками, а британцы уверены, что черные вроде детей, остановившихся в развитии; в Германии нет свободной прессы, но ведь и в Египте ее нет; британцы, как и немцы, сажают в тюрьму за политическую неблагонадежность. Перед войной Вандаму приходилось слышать, как офицеры в приватных разговорах высказывают одобрение политике Гитлера: если они и не любили его, то скорее из-за того, что он дослужился в армии лишь до капрала, а на гражданке и вовсе подрабатывал маляром. Грубые животные инстинкты никто не отменял, но, когда люди, наделенные ими, захватывают власть и начинают заражать окружающих изъянами своей натуры, приходится с такими людьми воевать.

Философия Уильяма была куда более рациональной, чем Сонина ненависть, но в то же время и менее вдохновляющей.

Майор чувствовал, как щеку пересекает линия боли, словно от ожога. Кроме того, у него разболелась голова. Он надеялся, что Джейкс долго провозится с освобождением пленницы, — Вандаму хотелось еще немного посидеть не двигаясь.

Майор подумал о Билли. Неужели мальчик будет завтракать в одиночестве? «Может, я не стану спать до утра, отведу его в школу, вернусь домой и тогда уже посплю», — размышлял он. Что случится с Билли, если к власти в Египте придут нацисты? Они научат его презирать арабов. Его нынешние школьные учителя тоже не большие поклонники африканской культуры, но Вандам по крайней мере старался вдолбить мальчику прописную истину: если человек отличается от тебя по цвету кожи, это еще не значит, что он дурак. Что будет в нацистском классе, когда Билли поднимет руку и скажет: «Простите, сэр. А мой папа говорит, что тупой англичанин ничуть не лучше, чем тупой араб!»

Затем мысли Вандама обратились к Елене. Сейчас она живет на содержании у мужчин, но она хотя бы вправе самостоятельно выбирать себе любовников. Если ей не понравится то, чего они хотят от нее в постели, она может их вышвырнуть. В публичном доме при концентрационном лагере у нее не будет такой привилегии… Он содрогнулся.

«Да, наше поведение в колониях оставляет желать лучшего, однако нацизм гораздо хуже, знают об этом египтяне или нет. Против него стоит бороться. В Англии уважение к человеку медленно, но все же становится нормой, в Германии делают все, чтобы уничтожить это понятие раз и навсегда. Подумай о людях, которых ты любишь, и все станет ясно. Вот где нужно черпать силы. И не спи. Встань».

Вандам поднялся на ноги. Вернулся Джейкс.

— Она англофоб, — сказал майор.

— Простите, сэр?

— Соня. Она ненавидит британцев. Не думаю, что Вульф случайно снял ее в клубе. Пойдем.

Они вместе вышли из здания. Снаружи было еще темно.

— Вы очень устали, сэр… — начал Джейкс.

— Да, я совершенно измотан, но пока что неплохо соображаю, Джейкс. Отвезите меня в центральный полицейский участок.

— Есть, сэр.

Они сели в машину. Вандам столкнулся с неприятной проблемой: он мог держать сигарету во рту и вдыхать дым, но никак не мог прикурить ее. Вандам протянул Джейксу свой портсигар и зажигалку, и тот, придерживая руль одной рукой, исполнил эту несложную операцию и протянул ему зажженную сигарету. Хорошо бы к ней мартини… Вандам мечтательно затянулся.

Джейкс остановил машину у полицейского участка.

— Не знаю, как у них это называется… но мне нужен главный по уголовному розыску.

— Вряд ли он на месте в такое время…

— Узнайте его адрес, придется разбудить.

Джейкс вошел в здание. Вандам остался в машине и смотрел на улицу через стекло. Светало. Звезды поблекли, и теперь небо было скорее серым, чем черным. Майор увидел человека, ведущего под уздцы