Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Голос Адальберта вдруг дрогнул и изменился; взглянув ему в лицо, Горяна заметила, что на глазах его блестят слезы. Однако, справившись с собой, он продолжал:

– «Но мы можем утешить себя тем, что она ушла из этого мира так, что ею следует больше восхищаться, чем печалиться о ней»[543]…

Больше он не мог говорить: слезы выкатились из его глаз и потекли по опаленным щекам. При виде этого Горяна разрыдалась. Восторг перед милосердием Господним, перед преданностью любящих Христа, перед их любовью к Нему и друг к другу, сладкая зависть к полученному ответу на молитвы, чего пока не давалось ей самой, разрывала ее сердце. Адальберт отвернул голову к стене, чтобы спрятать от нее лицо, но Горяна упала на колени возле скамьи, где он полулежал на подушках, схватила его руку, прижала к лицу и рыдала, целуя белое полотно, которым были перевязаны ожоги на кисти. И такая страсть была в этих самозабвенных поцелуях, которой она никогда не дарила никакому другому мужчине.

* * *

Проходя к поварне, Малуша увидела на мостках свою тетку – молодую княгиню Горяну. Та шла, на ходу утирая заплаканные глаза и шмыгая носом. Никого и ничего перед собой не замечая, она направилась к отрокам с ее лошадью. Малуша не стала ее окликать, но застыла в удивлении. Горяна шла из гостевого дома, где сидели оба пресвитера, греческий и немецкий. Чем грек мог так расстроить молодую княгиню?

Или расстроили ее в другом месте, а к греку она ходила за утешением? Пастырским, ясен день. Никакой иной радости вторая водимая жена Святослава от мужчин не хочет.

Вспомнив о Святославе – мало имелось на свете предметов, которые так или иначе не приводили бы ей на ум князя, – Малуша забыла, куда шла, и остановилась возле угла клети. В солнечный день было еще тепло – в одном платье можно выйти, – но осень уже дышала прохладой из-за небокрая, ветер заносил во двор желтые листья священной старой липы с площадки святилища. Уже прошли жатвенные праздники – княгиня устраивала на Девичьей горе пиршество для всех большух округи, пересказывала им предания, которые сама, в первые годы своей жизни в Киеве, слышала от тогдашних древних старух. Скоро из княгининого села привезут обтрепанный и вычесанный лен – челядинки вечерами засядут за пряжу, а потом, как пройдет Карачун, в девичьей соберут ткацкий стан. Вот-вот начнется еще одна зима, томительная, долгая: темнота, холод и мокрые ноги снаружи, теснота и запах дыма внутри. Привалятся хвори, к весне кто-нибудь из челяди умрет. И где будут все ее мечты – о чести, воле, богатстве? Она будто мышь, провалившаяся в кринку – прыгай не прыгай, а не взобраться по гладкой вогнутой стенке.

Малуша хмурилась в досаде. Похоже, все забыли о ней и ее доле. Со дня огненного испытания она даже Торлейва ни разу не видела – пока с немцем возился отец Ставракий, он здесь был не нужен. Неужели и он, женишок, позабыл свои обещания?

Святослав вскоре должен был опять покинуть Киев – он собирался в гощение по земле Полянской. «Сорочки собирать», – как шутили меж собой его гриди. Если княгиня опять отложит, не поговорит с ним до отъезда… Малуша укусила нижнюю губу. В ней рождалась глухая злоба на княгиню – на ту, которая держала в руках всю ее жизнь, могла сделать для нее так много, а хотела – так мало!

Еще через несколько дней к Эльге приехал Святослав. С ним явились Асмунд и Вальга, и при виде них у Малуши оборвалось сердце – неужели князь явился прощаться? И все, через день-другой он уедет. А там загостится у кого-нибудь из бояр полянских, или в Чернигове у Грозничара запирует, да ловы на каждом переходе – первая забава, и вернется только на Карачун!

Приехавшие вошли в княгинину избу, а Малуша, хоть ей и полагалось со всех ног бежать в погреба, доставать мед и всякое разное, что подать на стол, не могла себя заставить сдвинутся с места. Пусть там Совка с Инчей чего-нибудь найдут в голбце, думала она, скрывшись за угол поварни и привалившись всем телом к толстым старым бревнам, слегка нагретым осенним солнцем. А она… если княгиня про нее спросит… Где, мол, Малуша? Пусть ей скажут, что она умерла!

Но никто ее не искал и не звал. Княгиня сама рассудила, что при этом разговоре Малуша не нужна.

Девушка напрасно воображала себя всеми забытой. Об участи ее думали самые важные люди в Киеве – даже те, кто по внешней видимости ее не замечал. Малуша думала, что привязанный ключ унижает ее одну. Но нет – права Эльги и ее сына на власть в Киеве основывались на их родстве с Вещим, и княгиня остро ощущала, что рабским положением праправнуков Вещего унижен весь его род. Сейчас, когда Святослав ходил веселый, было самое лучшее время обращаться к нему с просьбами.

– Ты ведь понимаешь, в какую петлю суешь голову, желая взять в дом внучку Олега и дочь Володислава деревского? – спросил Мистина у Торлейва через пару дней после испытания.

– Я… все понимаю. Но Малуша… она не должна в челяди оставаться… Ее кровь… должна иметь продолжение. В потомстве. В моем, раз уж нет никого другого, кто хотел бы вывести ее… из пещеры Змеевой. Я не могу отступить, – Торлейв опустил глаза. – А судьбы не оспоришь.

Мистина вздохнул. Даже те отважные борцы с судьбой, что жили в древние времена и оставили по себе ужасные саги, хорошо знали: человек – не игрушка в руках судьбы. Человек всегда выбирает, по какой дороге ему пойти. Он лишь не может знать заранее, куда эта дорога приведет. К победе, к славе… к славной гибели… или к бесславной. Истинная же сила духа, прославившая их при каком бы то ни было исходе, в том и состоит, чтобы без жалоб принимать последствия своего же выбора и идти своим путем до конца. И не винить никого другого. Сердце щемило от мысли, что этот рослый парень, еще сохранивший остатки юношеской нескладности, духом не слабее Сигурда Убийцы Дракона, но дорога, которую он избрал, счастья не сулит.

– Тови, ты отличный парень, – снова заговорил Мистина. – Не могу пожаловаться на своих