Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая

Вот он кивнул еще раз. Эльга беспокойно переступила с ноги на ногу. Костры сдвинули так, что горящие головни лежали почти возле ног и боков сидящего Адальберта. Языки пламени струились по его плечам и рукам, но ткань сорочки оставалась светлой.

Эльга от потрясения приоткрыла рот: лен либо шерсть не так-то легко вспыхивают, но сейчас сорочка уже должна была бы начать обугливаться. Все тело Адальберта подрагивало, но он усилием воли не шевелился и не поднимал головы. Глаза его были зажмурены, губы продолжали лихорадочно дергаться – не то в молитве, не то в попытке сдержать крик боли.

«Тогда возблагодарила Иулитта Господа и сказала, что никакие мучения не могут победить ее любви к Нему»… – вспоминалось Эльге, что рассказывал отец Ставракий.

Она стояла достаточно близко, чтобы чувствовать жар костра, но тут ее вдруг проняла холодная дрожь. Те самые мучения из любви к богу, коими прославилось множество святых, сейчас происходили у нее на глазах, перед ее воротами, с ее согласия!

«Да что же я такое? – ужаснулась Эльга. – Я сама христианка, а дозволяю, чтобы у меня на глазах христианского служителя мучили. Я кто, тиран иконийский?»

Она сделала движение, чтобы повелеть прекратить, но Мистина крепко взял ее за локоть.

– Пусть сам решит, когда, – быстро шепнул он.

Эльга немного опомнилась: ведь Адальберт сам захотел этого испытания, его не принуждали. Он имеет право встать в любой миг и выйти из огня, его не станут удерживать там насильно.

Однако Адальберт продолжал сидеть. Он уже не шептал и не кивал, а лишь, крепко зажмурясь, дергал головой вверх и вниз. Временами он ловил ртом воздух, но заглатывал лишь дым и содрогался от кашля. Отроки с лопатами в растерянности поглядывали на Эльгу, не зная, понять ли это дергание как требование еще сдвинуть костры или нет. Бискуп не выглядел как человек, который не ощущает жара, совсем наоборот. Уже долетал запах жженой шерсти, дымилась вязаная шерстяная шапочка. Лицо Адальберта побагровело, по нему ручьем тек не то пот, не то слезы, не то все вперемешку.

Вот он выпустил книгу, закрыл лицо руками: жар был слишком велик и веки служили глазам слабой защитой. Он съежился, будто пытаясь спрятаться сам в себя. У Эльги мелькнула мысль – вот так он и умрет.

Вдруг у Адальберта вспыхнули волосы. Все стоявшие рядом вскрикнули.

– Хватит! – крикнул Мистина и сделал резкий знак отрокам. – Тащи его прочь!

Отроки мигом, вскинув лопаты, отшвырнули головни от епископа, устремились к нему, подхватили под руки и выволокли из огня. На руках отроков были толстые кожаные рукавицы, однако они, опустив Адальберта наземь, спешно сбросили их и стали трясти костями. Кашляя от дыма, подхватили ведра и облили епископа с ног до головы.

– Голову, голову! – кричала Эльга среди общего гомона. – Голову еще облей!

От епископа, облитого тремя ведрами холодной воды, шел пар. Больше он не мог ни молиться, ни сохранять невозмутимость: силы воли хватило лишь на то, чтобы не кричать. Сцепив зубы, с искаженным лицом и зажмуренными глазами, Адальберт тряс головой, будто пытался уйти от жгучей боли, но и холодная вода облегчила ее лишь на миг.

На головни плеснули водой, угли зашипели, по всей площадке потянуло дымом. Толпа, ничего за дымом не видя, гудела, волновалась и кричала; отроки, стоя за рогатками, древками копий отгоняли назад самых рьяных, а иначе толпа уже прорвалась бы на площадку и стоптала все и всех. Подошла Векоша, старая Эльгина челядинка, неся в чашке особую мазь от ожогов, сделанную из пережаренного желтка вареных яиц, – Эльга велела заранее приготовить. Двадцать лет назад этой мазью спасался князь Ингвар, попавший под залп греческого «текучего огня», и многие из его людей. Векоша принялась мазать лицо и шею Адальберта – там уже вздувались волдыри. Испытание прекратили вовремя: еще немного, и отважный борец господен получил бы ожоги смертельной тяжести.

– Унесите его, – хмурясь, велела отрокам Эльга.

То, что она заранее велела подготовить снадобья для будущих ожогов, кое-что говорило о силе ее веры. Но в этом случае правительница в ней одолела христианку: при неудачном исходе ей не нужны были раздоры с Оттоном. Всех древних мучеников терзали злыдни при власти – тираны по-гречески называемые, – вот и про нее пойдет молва по всему свету, дескать, Христова воина насмерть огнем сожгла! Никто не вспомнит и не поверит, что он сам захотел, что никто его не неволил. Предание – оно такое: к нему только прикоснись, и оно немедленно затягивает в себя, перекраивает истинные события на свой привычный образец.

– Нашему отважному собрату нужно оказать помощь… – мягко возразил отец Ставракий, подходя ближе, – но пусть сперва князь и другие благородные люди удостоверят, что она и правда ему нужна.

Святослав первым подошел и наклонился к Адальберту; тот все еще жмурил глаза с обгоревшими ресницами, изо рта вырывалось отрывистое шипение. На багровой коже лица, шеи, кистей рук появились мутные волдыри.

– Он обгорел, – подтвердил Святослав. – Посмотрите!

Знаком он подозвал своих приближенных. Асмунд, Вуефаст, Мистина с Лютом, Острогляд подошли и осмотрели ожоги.

– Но некое чудо господне все же мы можем наблюдать, – бодро сказал отец Ставракий. – Поднимите рукава или подол его сорочки, и вы увидетите, что кожа, скрытая под ними, пострадала значительно меньше. Видимо, благословение божие все же лежит на этой волшебной сорочке, – он усмехнулся. – Жаль только, что оно не распространяется также на собственную его кожу.

– Ну, и кончено дело! – Святослав выразительно отряхнул ладони. – Скажи ему, чтоб, как поправится, ехал восвояси. Не надо мне здесь таких… чудотворцев.

– Когда Один сидел между двух костров, у него затлел плащ! – рассуждал Болва. – Потому что Один сам не горел в огне, а его плащ ведь не бог! А здесь, мне сдается, наоборот…

Эльга оглянулась: Мистина стоял в стороне, прижимая к глазам рукав. Она подошла.

– Что с тобой? Дым попал?

Мистина опустил руку, но продолжал морщиться. На глазах его блестели слезы.

– Понеси его желвак! – с досадой выговорил он. – Увидел этого черта горелого… Ингвара вспомнил. Он вот такой же был, когда я его через ночь нашел наконец… там, на Босфоре. Тоже без бровей, рожа красная…

Толпа начала расходиться: народ разочарованно гудел. Чуда не вышло! Такие лица после всякого большого пожара в городе увидишь – ученый немец оказался так же уязвим для огня, как любой подольский лодочник.

– И на что было смотреть? Только на каженника, что